Песнь Самайна

Охота продолжалась весь день, и озверевшие от неудачи в поимке лиса жители стреляли любого зверя, что попадался им на пути.

В избе вымотанного кузнеца ждала скорбная картина: на столе, с которого грубо были сметены тарелки и лучины, лежала Рогнеда.

На лице её не было ни кровинки, а грудь, как показалось поначалу Локке, не вздымалась от дыхания.

Рядом, уронив голову на руки, сидел сын старосты.

– Я не хотел… Она бросилась, она… – бормотал он, подняв на кузнеца покрасневшие больные глаза.

Локка в один шаг подскочил к дочери и прижал руку к её шее.

Под его пальцами медленно, едва ощутимо трепетала жилка, толкая кровь.

Кузнец быстро осмотрел наспех перевязанное Иваром плечо дочери, из которого всё ещё торчала стрела.

– Боялся вынимать, – запинаясь, пояснил сын старосты. – Чтоб кровью не истекла.

– Вон, – с плохо сдерживаемым гневом прошипел Локка.

Ивар, пошатнувшись, вскочил на ноги.

Ещё никогда кузнец не выглядел так чуждо, так страшно, будто он явился из мрачных сказок о северных варягах, которыми Ивара пугала в детстве мать.

Сын старосты попятился к двери, но из избы не вышел. Не мог уйти. Не простил бы потом себе.

Но, для Локки, с того момента, Ивар перестал существовать.

Северянин ловкими движениями размотал рваную повязку и осмотрел края раны. Запёкшаяся кровь измазала древко глубоко вошедшей стрелы.

Когда Локка коснулся плеча Рогнеды, она выгнулась и с немым криком распахнула глаза.

– Тише, тише, – кузнец прижал дочь обратно к столу. – Тут делов то на один рывок, я и не такие раны видал.

Ивар мог бы поклясться, что кузнец не лгал, и ему приходилось видеть боль куда более страшную. Но на столе лежала дочь Локки, а не какой-то неизвестный воин. Этот факт отражался дрожью в отцовском голосе и болью в глазах.

Локка быстро отошёл к печи, встал на колени и обеими руками взялся за одну из досок, что устилали пол.

Он вырвал её вместе с гвоздями, а под доской оказался мешок, набитый пузатыми бурдюками.

Кузнец взял один бурдюк, зубами вырвал пробку и вернулся к дочери.

– Не зря просил старицу припрятать, – объяснил он Рогнеде, выливая какую-то янтарную жидкость из бурдюка ей на плечо.

Северянка задёргалась, замолотила по столу руками, но Локка крепко прижимал её, не давая вырваться.

– Надо, валькирия моя, надо. Не то загноится, жар подымится, сгоришь за часы.