Песнь Самайна

Слово сорняком выросло на устах каждого, кто провёл ночь в огненном круге.

Чужак, что сорвал нити с подвесками, не заметив их.

Чужак, что едва не прервал Песнь. И прервал бы, приди он на пару мгновений раньше.

Чужак, на руках у которого в свёртке из свалявшейся ветоши спал младенец.

Так Локка, кузнец, и дочь его Рогнеда, пришли в деревню.

Так начался последний куплет Песни.

Староста

Староста устало вздохнул и опрокинул в себя кружку добротного эля. В их деревне такого отродясь не делали, а тут чужак северный принёс целый бурдюк.

– Это откуда добро такое? – спросил староста, смотря снизу вверх на незваного гостя.

Смотреть иначе на него было нельзя – чужак был выше любого из деревенских мужиков на целую голову, а старосты – так и на две.

– С родины моей, добрый человек, – отвечал северянин с жёстким рычащим говором.

– А родина твоя где? – прищурился староста.

– За морем, добрый человек. Там, где льды – колыбели, а корабли со змеиными носами режут волны.

Староста хмыкнул, садясь на скамью у накрытого стола.

Свёрток на руках чужака зашевелился, и в полутёмной избе сверкнули голубые, как те самые льды, глаза.

– Это что у тебя? Сын что ли?

Лицо северянина вмиг потеряло напряженную суровость, и он бережно поправил ветошь, укрывая ребёнка.

– Дочь.

– А мать где? – спросил староста, и чуть не отпрянул от взгляда, брошенного на него чужаком.

– Нет, матери, – холодно ответил северянин, пятясь, будто собираясь уйти.

– Э, ты постой, – староста махнул рукой своей жене, до того сидевшей в кутном углу, и дородная женщина быстро поставила на стол ещё одну тарелку. – Садись, поешь. Дитятю можешь жёнке моей отдать, она своего кормит, и на твою молока хватит.

Чужак вернулся к столу, с трудом умещая себя на узкой скамье. В избе он был, как ястреб, забравшийся в скворечник.

Дочку северянин не отдал, только переложил на сгиб локтя.

И, прежде чем поесть самому, достал из сумки чистый платок, смочил в кувшине с молоком и протянул его ребёнку.

Девочка быстро прижала платок к губам. В избе раздалось тихое сопение, с которым малютка стала сосать с платка молоко.

Староста видел, что младенец был голоден. Его собственный сын с таким же остервенением набрасывался на грудь матери, только перед этим ещё и орал, как резаный.

Эта же девочка с момента прихода чужака на поляну, не издала ни звука.

– Спокойная она у тебя, – с неловким добродушием прокряхтел староста.