Песнь Самайна

Чужак ничего не ответил, только впился зубами в ломоть хлеба, смазанный салом.

Староста покачал головой, но трапезу гостя больше не прерывал – дождался, пока тот, доест, допьёт, и только потом продолжил:

– Ты сам то кто будешь, родимый? Вояка али ремёсла какие знаешь?

– Кузнец я, – просто отвечал северянин.

– И хороший кузнец?

– Пока никто не жаловался.

– А хвалили?

– Похвала дёшево стоит. Дороже то, что битвы моими мечами выигрывали. Землю моими мотыгами вспарывали. Жёнам мои безделушки дарили.

Староста поджал губы. Он хотел улыбнуться. Ему нравился этот чужак с малюткой. Но холодящее шею предчувствие мешало ему побрататься с гостем. Чуйка отчего-то уберегала. А она старосту ещё ни разу не подводила.

–Чего ж ты там не остался, раз спрос на твоё ремесло был?

Северянин посмотрел на старосту с прямотой и болью, затаившейся где-то на обратной стороне его голубых, как у дочери, глаз.

– Спрос был. Да только тем, кто спрашивал, я бы за все злата мира больше ни подковы не выковал.

Молча смотрели друг на друга чужак и староста. Говорили глазами, которые врать не умеют. Наконец, староста не выдержал, заговорил и сам удивился, что за слова вырвались из его рта:

– Кузнец нам тут нужен.

Чужак неловко подвинулся, словно останавливая себя от преждевременной радости. Ясно было, что дальше этой деревни он бы до зимы никуда не дошёл.

Староста о сказанном не жалел. Подвески для Самайна – дело важное, но и землю вспахивать, и кобыл подковывать всегда нужно.

– Дом дадим с кузней, где прежний умелец жил. Баб у нас много хороших – найдёшь себе нову жёнку, – поймав предупреждающий взгляд чужака, староста быстро добавил: – А коли не захочешь, так всё равно будет, кому дитятю твою бабским премудростям научить. Да и спрос на ремесло есть, у нас железо любят, а тех, кто его ковать умеет, уважают.

Северянин коротко кивнул, так, что староста понял: говорить тот без дела не любит.

– Как звать то тебя, я запамятовал? – спросил староста спустя мгновения тяжёлого молчания.

– А я и не говорил, – пророкотал северянин, и старосте показалось, что в уголке его губ, словно выточенных их камня, промелькнула озорная улыбка. – Локка меня звать. Локка, сын Норда.

И старосте невдомёк было, что Нордом величали родину чужака, так что представился тот просто Локкой, сыном Севера.