Хозяин тишины

– Научиться разговаривать с вами? – удивленно повторила я. – А что, это такая большая наука?

– Наука не наука, а привыкнуть надо.

Он наконец повернулся ко мне, и даже в предзакатных сумерках мне хватило одного взгляда, чтобы понять. Вот, значит, как… Вот о чем говорил Гедеонов, вот о чем говорили ускользнувшие от Никиты слова, укрывшиеся за коротким «Это надо видеть», вот о чем говорило чуть ли не религиозное почтение Анастасии Васильевны.

Нет, Гедеонов не был уродом – даже не приблизился к этому. У него было тонкое лицо, в его чертах сквозило что-то хищное, лисье, под стать рыжеватым волосам и золотой коже.

У него были высокие скулы, четкая линия подбородка, прямой нос, высокий лоб, правильные линии бровей, которым и женщина позавидовала бы, и длинные темно-рыжие ресницы. Но глаза – вот где таился подвох!

Его глаза были слепыми. Их закрыли два плотных бельма, из-за этого казалось, что взгляд Гедеонова затянут густым туманом. Через эту болезненную пленку я могла смутно различить, что природа, должно быть, задумывала его глаза зелеными и очень красивыми, но потом что-то пошло не так.

Эти мертвые глаза затеняли собой его безусловную привлекательность, пугали на каком-то странном, подсознательном уровне, и я почувствовала, как на моей коже появляются мурашки.

При этом ничто не указывало на слепоту Гедеонова – кроме очевидной травмы его глаз. Он не носил темные очки, при нем не было белой трости. Из-за этого я даже засомневалась: а может, он все-таки что-то видит? Но нет, глаза за белой пеленой оставались неподвижными, они не смотрели на меня – и на весь мир.

Однако если взгляд его был мертвым, то лицо – живее некуда. У Гедеонова была мимика настоящего актера, ему не нужно было говорить, чтобы передать, что он чувствует. И по его ироничной усмешке я догадалась, что он прекрасно знает о мурашках на моей коже, даже не видя их.

Похоже, он не снимал очки специально перед этой встречей, он их просто не носил. Гедеонов прекрасно знал, какое впечатление он производит на людей, и этот хладнокровный шок был ему милее жалости к калеке.

– Ну как? – поинтересовался он. – Хватило?

Я только сейчас поняла, что уже несколько минут разглядываю его молча. Я просто не могла вымолвить ни слова! Но его голос словно разбудил меня, и я взяла себя в руки. Опять же, спасибо Полковнику: без его школы я не смогла бы вот так себя контролировать, а теперь мой ответ звучал спокойно и ровно.

– Да, Владимир Викторович.