Неодинокий Попсуев

«Под белою кожей арктический лед, / и капельки яда на кончике фраз, / откуда в осе этот липовый мед? / Откуда закваска, откуда экстаз?» Это ты ей написал?

– Кому? Это Тютчев России посвятил. Спи, поздно уже.

Сергей осторожно освободился из объятий девушки, подошел к окну. Непостижимым образом он ощущал каждой клеточкой своего тела пустоту комнаты. Будто в ней летало всего несколько фотонов света или других элементарных частиц. «Может, это оттого, что пусто внутри меня самого?» Синее пространство замерло в ожидании утра, в ожидании восхода солнца.

Попсуев вздрогнул. Ему послышался голос Несмеяны.

– Чего не спишь? – опять спросила Татьяна.

То трещины, то дырка

Отлакированная поверхность стола была покрыта сеткой трещин, а на шкафах отслоилось несколько полосок. Похоже, мебель завозили в сильный мороз. «Стенка не новая…»

– Зимой переезжали? – спросил Попсуев.

– Зимой, – не сразу ответила Несмеяна. – Как догадались?

– Да так, – ответил Попсуев. – А до этого жили где?

– В другом месте.

Попсуев понял, что сморозил чушь, но продолжил:

– Привыкли к новому месту?

Несмеяна насмешливо посмотрела на него:

– Почему это интересует вас?

Попсуев пожал плечами. Ему было не по себе, будто кто-то торопил его непонятно куда.

– Впрочем, я понимаю вас. Жилье только на заводе можно получить, да и то не сразу.

– Зачем семь пядей? Они только мешают. У вас есть клей, БФ или «Момент»? Полоски отошли.

– На холодильнике. – Несмеяна занялась сумкой и стала вынимать из нее отоварку по талонам. – Ты глянь, мясо мякоть одна. Спасибо, Сергей Васильевич, что помогли донести. Сейчас разложу, чай попьем. Раздевайтесь. Разуваться не надо, пол холодный. Тапок нет.

Попсуев, тем не менее, разулся, повесил на вешалку полушубок, стал приклеивать полоски. Это заняло у него пять минут.

– Я пошел? – сказал он.

– Чайник закипает. Вымойте руки.

Сергей заметил дырку в носке и стал ходить, поджимая пальцы.

За чаем молчали. Попсуев удивлялся себе, так как в женской компании его обычно «несло». Несмеяне, похоже, нравилось это молчание. Заметно было, что она вся в себе.

– А вы где жили… – Попсуев закашлялся, – когда учились в институте?

– В общежитии, в четыреста двадцатой комнате. Хорошие были времена. Всё впереди.