Оборванная юность

На второй день после нападения фашистов у горвоенкомата собралось много добровольцев, желающих отправиться на войну. Люди сдержанно курили, находились в лёгкой растерянности как бы между вчера и завтра, делились последними новостями. В полголоса говорили, что вчера бомбили Киев, Житомир, Севастополь, а Брестскую крепость взять немцам не удаётся – наши части оказывают сопротивление. У народа была уверенность, что война будет недолгой и наша армия быстро разобьёт фашистов.

По одному люди входили и выходили из военкомата.

– Макаров есть?! – выкрикнули из-за двери. И нетерпеливые голоса подхватили: – Макаров! Макаров! Ты где?

– Да здесь я, иду! – Сергей быстро поднялся по деревянным ступенькам и скрылся за дубовой дверью.

Суровый военком усталым голосом сказал:

– Сергей Григорьевич Макаров, направляешься на восток, где формируется стрелковый полк. Освоишь военное дело и тогда на фронт. Явиться сегодня на призывной пункт к восемнадцати часам. Времени, чтобы собраться, у тебя уйма – три часа.

Военком по-граждански пожал ему руку и сдержанно сказал:

– Война будет долгой и жестокой, – и по-военному добавил: – Служите родине.

Дома у Сергея от этой новости были все в растерянности. Анастасия, еле сдерживая слёзы, бегала от шкафа к лежащему на стуле чемодану и складывала туда то, что никогда не пригодится в полевой жизни, а тем более на фронте. Притихшие дети молча сидели на диване. Тринадцатилетний Андрей смотрел, что делает мать, а девятилетняя Анечка с испуганной доверчивостью прижалась к брату; по её розовым пухленьким щёчкам текли крупные слёзы.

В комнату вошел отец – на нём была куртка защитного цвета – глядя на чемодан, покачал головой.

– Ну зачем мне чемодан, Настя? Я же не в санаторий еду, – обнимая жену, улыбаясь, мирно сказал он. – Ты вспомни, разве я на рыбалку с чемоданом ездил?

Анастасия, глядя на мужа сквозь влажные слипшиеся ресницы, растерянно проговорила:

– Если бы на рыбалку…

– Ты не переживай… Я же обязан защитить тебя, детей, страну, – голова её упала на грудь мужа.

Андрей смотрел на отца широко открытыми глазами. Он хорошо услышал слова отца: «Никто, кроме нас…»

Сергей Григорьевич улыбался не потому, что ему было легко: он хотел своим спокойным видом снять тревогу, охватившую жену, детей, несмотря на своё внутреннее переживание, оставить в семье мир и покой.

У крыльца родного дома они стали прощаться.