Дурные приметы

За небритостью таится ненаказуемая, но все-таки на грани наказуемости и потому особенно привлекательная… этакая мужская порочность.

– Она мне не идет?

– Ты недостаточно порочен, Виталик. И не надо прикидываться порочным. Твой стиль – гладко выбритая бледность. Единственное, в чем ты можешь позволить себе небрежность, – это прическа. Но волосы при этом должны быть вымыты, высушены, расчесаны. Значит, пойдешь на эту встречу?

– Ты спрашиваешь второй раз… Тебе что-то не нравится?

– Могу только сказать, Виталик, что ужином ваше общение не ограничится.

– Будет продолжение?

– Наступит время, когда ты пожалеешь, что встретил этого человека в утренней электричке.

– Он принесет мне несчастье?

Анастасия посмотрела на Евлентьева долгим взглядом, передернула узкими плечами, прикрытыми толстым растянутым свитером, не то улыбнулась, не то просто хмыкнула, издав нечто нервно-неопределенное.

– Не только, – сказала наконец.

– А ты не можешь выразиться определеннее? – раздраженно спросил Евлентьев.

– Не могу, – Анастасия подняла руки и беспомощно уронила их. – Не могу, Виталик! Я произношу только то, что само произносится. А когда ничего не произносится, молчу. Ты хочешь, чтобы я почаще молчала? – Она посмотрела на него исподлобья.

– Да нет, – он пожал плечами. – Произноси.

– Рубашку гладить?

– Наверно, надо.

– Значит, все-таки пойдешь?

– Анастасия, – негромко, но тяжело произнес Евлентьев, – я пойду в любом случае. Даже в калошах на босу ногу, даже в этой мокрой куртке, даже если мне придется надеть ее на голое тело.

– Я так и знала, – Анастасия отвернулась к шкафу, считая разговор законченным.

– Что ты знала?! – заорал Евлентьев.

– Включились высшие силы. От тебя уже ничего не зависит.

– Откуда тебе это известно?

– Приметы… Дурные приметы.

– Какие?

– Когда ты вошел, на экране телевизора заставка шла… Две птички с жердочки упали.

– Ну и что? – простонал Евлентьев. – Ну упали птички, ну? Туда им и дорога!

– Вот и я о том же… О твоей дороге.

– Почему только о моей? Птичек-то две, и обе упали? – улыбнулся Евлентьев.

– Две птички… Это вы с другом… Ты сегодня в единстве с ним, а не со мной, – Анастасия повернула к Евлентьеву свое внезапно осунувшееся лицо.

– Ну ты даешь, подруга, – это было все, что он мог произнести.

Дом литераторов умирал.

Впрочем, можно сказать и более откровенно – Центральный Дом литераторов умер.