Дикая груша – лакомство Ведьмы. Сборник рассказов

Сумчиха поменяла свои планы и вернулась назад к

Чёрной груше. Она быстро прошла к столу, присев, молчала, видно было, что она о чём-то напряжённо размышляет. Влад первым нарушил молчание.

– Что-то не так, Дарья Ильинична? – спросил угодливо Влад.

– Не так?! Я сейчас расскажу тебе, что было на кладбище! – и она поведала, что и о чём просили призраки, рассказала и то, что она уже была у соседа мальчика Мити, затем сказала:

– А вот к родителям пойдёшь ты, потому что они часто пьяны и могут сдуру беды наделать, так что одевайся и иди, передай всё, что я тебе рассказала.

Влад мешкал, а потом тихо возразил:

– Ну, я ведь как бы и не знаю, как да что…

Ведьма посмотрела так, что он, схватив плащ, быстро вышел. Уже на улице начал обдумывать, что и как скажет родителям мальчика Мити. Было уже давно за полночь, когда он подошёл к их обветшалому неухоженному дому, окна светились тусклым светом, была слышна громкая пьяная речь.

Влад постучал. Дверь открыл Михай, человек с кудрявой головой, небритый, в грязных штанах. Это был отец Мити. Увидев, кто пришёл, он отпрянул вглубь сеней.

– Что так встрепенулся, я ведь не Сумчиха!? – спросил Влад.

– Пламя и уголь одинаково жгут, – заикаясь, ответил Михай. Влад прошёл в хату и сел за стол, рядом сел Михай и стал наливать самогон.

– Ты погодь, Михай, с выпивкой, и жену зови, разговор у нас серьёзный будет, – сказал Влад твёрдо.

Пришла Нинка, в белой заношенной ночнушке, с опухшим лицом, одним словом, пьянь. Влад встал и взяв самогон, вылил его в стоящее ведро. Михай возмущаться не стал, промолчал.

– Слушай внимательно, Михай, и ты слушай, Нинка, больше вы пить самогон не будете, ясно!? – в приказном тоне сказал Влад.

– Это ж, почему не будем? – кривляясь, возразила Нинка.

– Сегодня у меня ночная гостья была, Дарья Ильинична, это она меня послала и вот что передала, чтобы вы не пили больше и игрушку из под крыльца достали, да завтра же на могилу своего сыночка отнесли, – сказал Влад.

После сказанного Михай и Нинка словно протрезвели совсем, и испуганно смотрели широко раскрытыми глазами, боясь пропустить хоть слово.

– Так мы ж, поэтому и пьём, с горя, дитятку нашего поминаем, – заикаясь, оправдывалась Нинка.