Любовники в заснеженном саду

Что-то в них такое было… Глаза отставной шлюхи, напичканной татуировками рецидивистки, залетной киллерши и то выглядели бы невиннее… А эти глаза видели Никиту насквозь, со всеми его невнятными опасениями.

«Не влезай, убьет», – нежно просемафорили Мариночкины ресницы. И от этой нежности у Никиты взмок затылок и едва не хрустнули шейные позвонки.

– Очень приятно, – пробубнил Никита, прислушиваясь к чуть уловимому треску в шее.

– Мне тоже, – фальшиво улыбнулась Марина-Лотойя-Мануэла, обнажив крупные породистые зубы.

«Такими зубами только колючую проволоку перекусывать, Мариночка! Только консервные банки вскрывать. В собачьих боях тебе бы не было равных…»

– Вы позволите? – глупо засуетился Корабельникоff, разливая вино по бокалам.

– Да, конечно…

На бокал Мариночка даже не посмотрела, она продолжала изучать Никиту. А Никита продолжал изучать ее. И чем больше он вглядывался в это почти совершенное лицо, тем больше терялся в догадках: как могло случиться такое, что венцом его карьеры оказался третьеразрядный кабачишко? Оно могло бы украсить обложку любого журнала, могло стать мечтой любого крема от морщин, резко продвинуть на рынок любую косметическую фирму, любой модельный дом… А вместо этого – «Navio negreiro», умца-умца-гоп-со-смыком… Может, это всего лишь промежуточная остановка, грозовой перевал?.

Фигушки.

Такие лица не терпят промежуточных остановок. Они не бывают пешками, рвущимися в ферзи. Они – ферзи по определению. Они не прилагают никаких усилий, они похрустывают жизнью, как кисло-сладкой антоновкой, а сама жизнь стелется перед ними травой, пляшет кандибобером…

– За вас, Мариночка, – произнес блеклый тост Корабельникоff.

Потом последовали не менее блеклые тосты за талант и красоту, потом – пара смешных анекдотов и один несмешной, а потом Корабельникоff удалился в туалет. И Мариночка с Никитой остались одни. Некоторое время они молчали.

– Я тебе не нравлюсь, – первой нарушила молчание Марина-Лотойя-Мануэла.

– Я ничего не решаю, – дипломатично ушел от ответа Никита.

– А ему?

– А ему – нравишься, – скрывать очевидное не имело никакого смысла. – До поросячьего визга.

Мариночка улыбнулась Никите приторной улыбкой палача при исполнении: знай наших!

– Женится на мне, как думаешь?

– Женится, – промямлил Никита, удивляясь и восхищаясь Мариночкиному цинизму.

– Не вздумай вставлять мне палки в колеса, ангел-хранитель. Крылья оборву.