Cоло

Николай Евгеньевич мог бы как-нибудь ей помочь, но Кодекс давно стал для него выше человеческих отношений. Служба заменила ему семью, дружбу и совесть. И, собравшись с силами, он вытянул руку в сторону служебной парковки. Ветер коснулся его холодных пальцев.

– Уходи, прошу, иначе… – сглотнул он, – ты знаешь.

Надя и не собиралась оставаться здесь дольше.

Она молча спустилась с лестницы, сделала глубокий вдох. Город пах как-то необычно, в воздухе висело напряжение. Надя постаралась вспомнить сына: его юношескую весёлость, лёгкость жить.

С фотографии, вклеенной в дело, на Надю смотрел уставший, опрокинутый взрослый. Таким он и хотел стать, чтобы помериться с ними силами? Он, что же, совсем её не любил?

«Ты выиграл, Леон».

Сегодня был первый надин выходной за долгое время, и она хотела навестить старшую дочь. Но планы рухнули, как только она открыла папку с предстоящим делом, как только увидела фотографию сына, прочитала фамилию человека, который обнаружил это преступление.

Всё вдруг перестало существовать, замерло, затаило дыхание в ожидании надиной реакции. Леон вернулся домой, но вернулся не так, как она себе представляла.

Он всегда всё делал не так.

«Уходи, уходи».

Когда Надя повернула в сторону служебной парковки, Николай поправил золотой значок на своей груди и вдруг крикнул.

– Надя, здесь представитель Министерства! Я должен соблюдать Кодекс.

Она слышала.

Николай снова вспомнил о чемоданах в своём кабинете и покачал головой, отгоняя вредные чувства. Ему ещё предстояло пройти несколько детекторов – до и после заседания, так что сейчас для мыслей об уходе в отставку было не самое подходящее время.

Он уже давно научился это контролировать. Такая профессиональная деформация, необходимая для выживания.

Больше ни престиж, ни величина зарплаты, ни социальный пакет для всей семьи не умаляли то, чем он пожертвовал, когда сел в высокое кожаное кресло в отдельном кабинете.

Тогда это казалось зна?ком свыше. Должность начальника Суда сделала его семью привилегированной ячейкой общества, а заодно превратила всю их жизнь в неподъёмную груду из сожаления, грусти, отчаяния и безысходности.