Личная слабость полковника Лунина

 – Выбирай, брателла, кролик с брокколи или цыпленок с кабачком?

– Бедные твои дети, Дима, – вздыхаю я.

А Крепс, зараза, многозначительным взглядом обводит салон Гольфстрима и замечает весело:

– Что это они бедные? Богатые! Маман им на десять поколений вперед наскирдовала.

– Кстати, – хмыкает Кирсанов. Мой старый товарищ и командир. И добавляет решительно: – Юля не любит, когда мы у нее на борту выпиваем. Давай, Дима, по третьей, не чокаясь. И сворачиваем поляну.

Во все глаза всматриваюсь в довольные рожи братьев по оружию.

Сколько мы с ними прошли. Мокли под проливными дождями или изнывали от засухи в пустыне. Лишь недавно наши пути разбежались. Крепс женился на матери своего ребенка, которая по совместительству до сих пор является президентом небольшой нефтяной компании. Сначала сам перешел к ней работать. А потом и Кирсанова переманил, когда тому пенсия засветила.

Звали и меня. Но я отказался. Не смог бросить «Секиру». Там я хоть начальник. И никогда не позволю, чтобы мною баба командовала, хоть и Димкина жена.

Наверняка это мое решение сильно повлияло на наш развод с Галкой. Уже разводились. А она мне все выговаривала.

– Все люди, как люди…

– А у меня хрен на блюде, – огрызнулся я тогда. И ни разу не пожалел.

– А кто помер-то? – интересуюсь обалдело. Судя по довольным мордам, потеря небольшая. Но тогда зачем поминать…

– Фунт преставился, – торжественно заявляет Кирсанов и, подняв глаза к потолку, обтянутому бежевой перфорированной кожей, истово крестится.

– Да ну? – усмехаюсь радостно. – Пришла беда откуда не ждали.

Пересев к столу, быстро сооружаю себе бутерброд. И поднимаю глаза на сидящую наискосок Надежду.

– Надь, ты ела? – спрашиваю, не обращая внимания на гордый профиль.

– Девушка отказалась, – тут же рапортует генерал.

– Мы предлагали, – на правах хозяина недовольно бухтит Крепс.

– Ну я понял, – киваю коротко. Сооружаю пару бутеров с бужениной. На тонкий ломтик батона намазываю масло и, накинув сверху пару кусочков янтарной семги, складываю нехитрый харч на тарелку.

Наливаю стакан сока и на нетвердых ногах шагаю к Надежде.

– Держи, – выставляю на небольшой столик. – Чтобы все поела.

– А если я не хочу, – огрызается она.

– Врешь, – мотаю головой и возвращаюсь к товарищам.

– Как же произошла сия трагедия? – ржу в голос.

– У покойника был скверный характер, Слава, – с хитрым прищуром напоминает мне Кирсанов. И сам кайфует от каждого слова.