Белый шум

– Сколько у него зубов? – растерянно поинтересовался Казаринов, стараясь скрыть смущение и восторг одновременно.

– Семь, – устало вздохнула Элла. – Вот восьмой режется.

– Иди ко мне, – предложил ребенку Влад и протянул руки. Малыш опасливо покосился и рванул обратно к матери. А спрятав лицо у нее на груди, выглянул из-под Элкиной ладони, хитро рассматривая нового человека. Потом, освободившись из рук матери, словно крыльями, укрывавших его, Антошка самостоятельно встал во весь рост и снова подбежал поближе.

– Ку-ку, – улыбаясь откликнулся Влад и сделал вид, что хочет поймать ребенка. Антон с визгом бросился к матери. Элла рассмеялась, принимая его в объятия.

– Ку-ку, – возвестил Казаринов. Малыш опасливо направился к нему. Но опять не решился подойти ближе.

– А он не боится посторонних, – заметил Владислав.

– Все, кто попадает в его поле зрения, – хмыкнула Элла, – не посторонние.

– И мужчины?

– А наличие пениса как-то влияет на восприятие ребенка? – изумилась Элла.

– Ну я не знаю, может, тут у тебя проходной двор и ребенок привык к новым людям.

– Ага, – резко ответила она. – Проходной двор, бордель и вещевой рынок.

Малыш сразу понял, что настроение матери переменилось, и вернулся к ней. Уселся на колени, а потом горько заплакал.

– Эй, – позвал сына Казаринов. – Ты что, Антошка?

– Тебе пора, – отрезала Элла. – Ты и так на сегодня всю годовую программу выполнил. До свидания.

– Я пока никуда не собираюсь, – хмыкнул Владислав. Он хотел было добавить, что теперь она от него вряд ли отделается и пусть привыкает.

– Зубы, – негодующе бросила Элла и, взяв сына на руки, принялась ходить по комнате, напевая какую-то песенку.

Казаринов впервые за долгое время почувствовал себя счастливым. Даже ощутил тепло и покой на сердце. Он смотрел на Эллу и своего сына и понимал, что более насыщенного и радостного дня у него давно не было. И это безмятежное счастье еще казалось хрупким и эфемерным. Стоит лишь на минуту отвлечься, и оно исчезнет, растает, как пломбир в июньский полдень, и растечется по рукам и одежде сладковатой противной лужицей.

«Правы художники и поэты, твою мать, – беззлобно ругнулся Влад, любуясь Эллой, отвлекающей ребенка от боли. – Нет ничего более естественного и прекрасного, чем мать и дитя».

– Давай я поношу, – предложил он Элле, подойдя почти вплотную. – Ты устала.

Она передала ему сына и, усевшись в кресло, откинула голову на подголовник.