Лунный князь. Беглец

Сьент едва сдержал порыв все-таки оглянуться и полюбоваться на эффект. Наверняка ее синие глаза под густыми ресницами стали огромными, алые губы жалобно округлились, на белом личике – неподражаемая брезгливо-сочувственная гримаса, и его рабыня решает: то ли в обморок упасть, то ли продолжить коварное покушение на Гончара.

Победило коварство. Девушка осторожно переступила ободок на полу и накрыла ладошками глаза Сьента.

– Попался! – ликующий шепот.

– Почему ты без перчаток, Мариэт? – нахмурился он.

Она тут же использовала лучший метод обороны:

– А почему ты опять читаешь ночью? Я тоже запретила!

– Какое счастье, что никто из иерархов не слышит, как дарэйли что-то запрещает жрецу, – усмехнулся он, вывернулся из объятий и усадил девушку подальше от себя.

Мариэт насупилась, убрала со лба черный локон, перечеркнувший мраморную белизну кожи.

– Я же знаю, Сьент, что при них рабам и рта нельзя раскрыть по своей воле. Какой-то там горшок не смеет поучать Гончара.

Сьент поморщился от гневной вспышки, сверкнувшей в ее ярко-синих глазах, и назидательно пробубнил, стараясь, чтобы его голос старчески дребезжал:

– Не горшок, а «сосуд с дарами духов». Причем, в твоем случае – бесценный. Но ты не ответила на вопрос, дарэйли.

– Потому что в перчатках я не смогу вылечить твои испорченные чтением в неподобающий час глаза, человек! – она поджала губки, скользнула взглядом по золоченому переплету книжицы, срочно закрытой Сьентом.

Вот эта опаска, которую девушка тщетно прятала каждый раз, когда что-то напоминало ей о покойнике или о Лабиринте, этот потаенный страх Мариэт и заставлял Верховного подозревать, что его рабыня скрывает от него какие-то свои знания. Уже десять лет скрывает. Но не пытать же ее, в самом деле.

Не дождавшись ответа, Мариэт вздохнула.

– Сьент, ну ты же не Завоеватель, а жрец Эйне.

– Расскажешь, почему ты отказалась десять лет назад слушать Лабиринт Нертаиля и искать исчезнувшего в его недрах принца, и я скажу, зачем иду туда.

Верховный выжидающе поднял бровь, и шаловливая красавица, покраснев, опустила ножки на пол, ручки сложила на коленях и сделала постную мордочку смиренной монашки.