Паштет из соловьиных язычков

 – Ну, как ты? Все скучаешь?

– А что тут еще делать? Вот, жду вас… А ты все воюешь?

– Воевал. Пока в очередной раз не ухлопали.

Сын подошел к древней дубовой колоде, лежавшей на краю площадки, выдернул из дерева секиру и, положив ее на каменистую поверхность площадки, встал на колени. Он приник головой к плахе и вопросительно посмотрел на Марка.

– Ну что ты так сразу? – спросил отец, вздохнув.

– А зачем затягивать? Тем более – куда деваться? Чем быстрее, тем лучше.

– Но ведь можно немного поговорить, – в голосе отца зазвучала мольба. – Ведь так долго не виделись!

Сын встал на ноги, отряхнул колени и присел на колоду.

– Что случилось в этот раз? – поинтересовался Марк, поднимая с земли секиру.

– То же, что и обычно! – с досадой воскликнул Публий. – Только родился, вырос, возмужал, собрался было повоевать, и – на тебе! Попал к террористам в плен.

– И что дальше? – не отставал Марк, возбужденно крутя древко секиры в пальцах, отчего остро заточенное лезвие начало при вращении издавать свистящий звук.

– А что может быть дальше?! – возмущенно воскликнул Публий. – Отрезали перед кинокамерой голову как барану! Вот тебе и повоевал! Прямо рок какой-то!

– Что такое кинокамера? – поинтересовался отец.

– Да ничего особенного! – раздраженно взмахнул рукой сын. – Не забивай себе голову такими пустяками. Все равно не поймешь…

– Это я во всем виноват, – печально произнес Марк.

– Да брось! – сказал Публий. – При чем тут ты? Это наследственность.

Марк вспомнил, что в той, настоящей его жизни, он не рубил голову сыну. Ее отделили враги от уже мертвого тела. Марк тогда гневно кричал, торопя медленное каре, отягощенное обозом, скрытым внутри строя; неистово толкал в спины солдат, пытаясь увеличить скорость ползущего вперед огромного войска; исступленно клял себя за то, что позволил сыну отправиться в рискованную вылазку!

Легионы не могли двигаться быстрее.

Они нарвались на катафрактариев. Их было более десяти тысяч.