Мистерия

Всегда можно что-то сделать, всегда.

Ладно, сейчас не время для разговоров – сейчас место собеседника напротив Дрейка заняли Фурии, но вечером она обо всем его спросит. Заставит рассказать, даже если этот рассказ будет страшно слушать.

Все кренится, все медленно рушится. Люди не ходят на работу, она прекратила посещать собственные занятия, потому что больше их некому вести, она слоняется без дела, как прогуливающий уроки школьник. Вот только школьникам лучше – они беззаботны…

Чтобы не чувствовать себя никчемной, Бернарда вытерла со лба пот и принялась представлять в голове кухню Элли.

В последние дни с поставкой еды для их компании занималась именно она – Дина. Собирала списки, «прыгала» по магазинам, возвращалась с пакетами обратно. Потому что если не «прыгать» днем, то придется ходить туда ночью, а ночью, как было вчера, позавчера и, как будет, сегодня, у дверей, состоящие из паникующих раздраженных людей, дерущихся за сахар, соль и воду, соберутся километровые очереди.

* * *

– Вы знаете ее? Знаете, что это?

Находясь в пустой затемненной комнате, он создал шар и поместил туда проекцию из памяти – полыхающую огненную книгу с пустыми страницами и луч, что держал неизвестную конструкцию наплаву.

– Знаете?

Они смотрели долго и молча – расположившиеся по полукругу Смешарики. Их золотые глаза, будто подсвеченные отблесками костра, отражали льющийся с полупрозрачных страниц свет.

За все это время Дрейк так и не понял, кто у них главный – Фурии никогда не выделяли лидера, жили общим на всех разумом – поэтому он ждал ответа от любого из них. Хотя бы от кого-нибудь.

– Аем. – Спустя какое-то время ответил шерстяной комок, чей мех отливал коричневым цветом. – Это Мис. Терия.

– Что?… Что это? – Его сердце, что случалось крайне редко, забилось быстро и гулко; нервы натянулись. Не то, чтобы Дрейк не верил в наличие у Фурий нужной информации, но шансы на это были столь малы, что он едва позволял себе надеяться.

– Ми-и-и-исте-е-ерия. – Протяжно поправил другой. – Ига Тайн.

– Не понимаю… – Пальцы Дрейка сжались. – Не понимаю…

Может, стоило позволить Бернарде остаться? Она хорошо понимает их язык, могла бы перевести. Вот только ошибаться теперь нельзя – ни в едином звуке, ни в одной строке, совсем нигде.

– Дайте символ.