Анатом

Начальнику отдела грубил? Грубил. Как оправдываться будем?

Лжеюнкер вскинул голову и с вызовом воскликнул:

– Так они, Ваше благородие, схватить меня хотели, будто я каторжник какой или украл что. Вот я вспылил. Признаюсь, Ваше благородие, вспылил, потом сам каялся. А то, что начальнику дерзил, так он сам мне тыкать первый начал. Я ему объясняю, не батенька вы мне, чтобы тыкать. А он мне затрещину, до сих пор голова раскалывается.

– Ну это, допустим, простимо, могу понять – уязвленное самолюбие, гордость.

Услышав об убийстве, которое ему уже со вчерашнего вечера пытаются приписать, Аверьянов вскочил на месте. Но только вчера он под хмелем думал, что злая шутка такая новая у жандармских офицеров или ошибка чья-то, а сегодня важный чиновник вновь говорит ему об этом страшном деле.

– Не виноват я, господин директор! Как бог свят клянусь, не виноват! Не понимаю, о чем вы говорите! Не убивал я никого. Пил, гулял, женщин совращал – в этом виновен. Убийство? Нет! Не убивал я никого.

– Ладно, не паникуй, – спокойно сказал Иштван, нисколько не встревоженный этой внезапной вспышкой. – Садись. Поговорим. Расскажешь все честно, может, и свет на эту историю прольешь. Я все узнаю и отпущу тебя, если правда не виновен.

Аверьянов обреченно вздохнул и плюхнулся на стул.

– Расскажи мне, знакома ли тебе княжна Татьяна Львовна, дочь нашего уважаемого премьер-министра?

Взгляд Аверьянова забегал по комнате, словно в поисках поддержки, и, слегка подавшись вперед, юноша выпалил:

– Не знакома.

– Да прекрати ты уже клятвы раскидывать.

– Но правда если это, Ваше благородие, не знал я ее никогда и не пересекался с ней лично.

– А вот она тебя знала. И даже влюблена в тебя была тайно.

Иштван внимательно посмотрел на юношу, но, кроме смущенного блеска в глазах, ничего странного в его поведении не увидел.

– Так может, потому и не знал, что тайно, – осторожно предположил Аверьянов.

– Твоя правда, это может быть, – согласился Иштван.

Следующим делом Иштван достал из кармана записку и показал ее Аверьянову.

– А это не твой разве почерк? – спросил он.

Аверьянов слегка прищурился, видимо, зрение у него было слабое, и бегло пробежал по тексту. Когда он дочитал, глаза его расширились от ужаса.

– Только по этой записке меня и обвиняют? – возмущенно воскликнул он.

– Молодец. Догадливый. Да только не в записке дело.