Лик Победы

Утром он очнется в чужом доме, утром все кончится, рассыплется пеплом, холодным, серым, горьким…

– Забудь! Забудь про утро, и оно не наступит.

– Барболка!

Треск рвущегося шелка, ковер под ногами, белый жемчуг, грудной женский смех. Он ее хотел, и она здесь, с ним. Она пришла к нему, как приходили другие. Отец, Аполка, слепой Пал, что им с Барболкой до них?! Они созданы друг для друга, они принадлежат друг другу, их ничто не разлучит – ни утро, ни закон, ни Закат…

– Миклош… Закатные кошки, да что с тобой такое! Миклош!.

.

Янчи? Откуда он взялся и почему так муторно?

– Миклош! Полдень уже.

Мекчеи попробовал поднять голову, одновременно тяжелую и пустую. Надо же было так напиться, хотя… хотя он же вчера не пил!

– Ты не заболел, часом?

– Сам не знаю. Дай руку.

Миклош не столько встал, сколько позволил себя поднять. На полу валялась смятая одежда, засов на двери был отодвинут, окно настежь распахнуто, внизу смеялись и звенели железом воины, у них явно ничего не болело, и они собирались в Вешани.

Сын Матяша сцепил зубы, поднялся на ноги и остался жив.

– Янчи, у тебя фляжка далеко?

– Смеешься?

– Почти. Дай хлебнуть, и поехали!

Поехали. Сначала – в Вешани, затем – в Сакаци, иначе он сойдет с ума.

Глава 4

1

Пала рядом не было, был страх – липкий, вязкий, отвратительный, но Барболка заставила себя войти. Она бывала в этом доме, когда молоденькой пасечнице и во сне не могло привидеться, что быть ей сакацкой господаркой. Тогда хата кузнеца казалась большой и богатой, но главным было не это, а доброта и веселье хозяев, а теперь Дорка и Тамаш потеряли двоих дочек.

Илька пропала ночью. Вечером легла, как положено, а утром – пусто. Как ушла, когда, куда, никто не слыхал – ни отец, ни мать, ни братишка с сестренкой. Все спали как убитые, а у соседей выли собаки и рвались с привязи кони.

– Гица, – хмурый Габор, насилу согласившийся взять господарку с собой, покачал седой головой, – чего тут глядеть?

Чего глядеть? Много чего.

Пирошкины погремушки-тыковки, тряпичная кукла в синей юбчонке с красными ягодами, глиняная расписная кошка… Барболка зачем-то подняла с пола кожаный поясок, положила на смятую постель и вышла. У порога все еще валялся околевший кобелек, остренькая черная морда в кровавой пене, лапы свело судорогой. Отравили? Кто? Зачем?!

За воротами скулили и подвывали медвежьи гончаки, не желая заходить во двор. Чаба, молодой выжлятник, подбежал к Габору, губы парня дрожали.