Сикарио

Никто из них не был способен преследовать прохожего на протяжение четырех и более кварталов, изводя его своим нытьем, пока у того не лопнет терпение и он не вытащит из кармана монету-другую, чтобы швырнуть на мостовую, под ноги.

Им не ведомы были ни лучшие в городе рестораны, ни задние дворы этих ресторанов, у них не было полезных знакомств с поварятами, что могли припрятать, а потом передать нам кусочек, другой, они не умели проскользнуть в дверь перед самым закрытием, чтобы спрятавшись где-нибудь на лестничной площадке, преспокойно выспаться.

Ничего из этого они не знали. Это был не их мир, а потому постоянно пребывали в агонии.

То была суровая зима, сеньор, суровая и жестокая. Проклятая зима… Она принесла нам не только голод и болезни, убийственную усталость и смерть, но еще пригнала на нашу беду сотни несчастных крестьян, которым и возвращаться-то было некуда.

А потому борьба за кусок хлеба стала не переносимая.

Они были что мухи, что промокшие насквозь крысы, которые чуть обсохнув и осмотревшись, тут же начинают скалиться и готовы наброситься на первого попавшегося на их пути; потерявшие надежду звери, ожившие или выползшие при первых лучах солнца из своих, похожих на могилы, нор.

И только когда дожди закончились, мы поняли сколько их на самом деле и как велик был их голод.

Первый, кто оценил размеры надвигающейся опасности, был, конечно же, Абигаил Анайя.

– Если мы позволим им обосноваться на «Нашей Территории», то они вышвырнут нас – сказал он – Потому что этих «сукиных детей» с каждым днем становится всё больше и больше, а нас не прибавляется.

Тогда я до конца не понял смысл этих слов, но все равно поверил ему, потому что, во-первых, он был старше всех нас, во-вторых, был самым ловким и сметливым и, в-третьих, когда дела шли совсем уж плохо и еды не хватало, то мы всецело зависели от него. То, что он назвал «Нашей Территорией» простиралось от Площади де Торос до Кладбища и от Авенида Элисер Гайтано до Двадцать Четвертой улицы.

Не так уж и много, если смотреть на карту, но для нас это была лучшая часть города с ресторанами и кинотеатрами, с цветочными магазинчиками и ещё одним роскошным отелем, чьи постояльцы время от времени кидали нам даже купюры, не только монеты, и уйти отсюда означало переместиться ближе к центру города, где хозяйничали мальчишки постарше, что было чревато, там могли и порезать физиономию, чтобы отбить охоту домогаться до чужих «клиентов».