«Пчела» ужалит завтра

Жена плакала беззвучно, только тряслись губы и вздрагивали плечи, а дочь, сидя на руках у матери, тихонько всхлипывала, видимо, поняв, что плакать громко нельзя, чтобы не вызвать гнев пришедших в их дом чужих, недобрых людей.

Когда Ривса уводили, то проститься с семьей не дали. Он сразу же решил ни в чем не признаваться и молчать, даже под пыткой. В крайнем случае можно признать, что он и некоторые офицеры, с которыми он вместе учился или служил в других частях, встречались, вместе проводили вечера, свободные от службы.

Что в этом предосудительного? Ни к каким заговорам он не имеет отношения и даже не слыхал о них, а уж чтобы кто-то из его друзей или знакомых когда-либо говорил об отмене конституции в стране? Нет, такого он не слышал и сам никогда не вел подобных разговоров с солдатами. И с университетскими лидерами у него нет ничего общего…

Следователь допрашивал его, направив в лицо свет сильной дуговой лампы, – болели глаза, покрывалась волдырями и лопалась опаленная жаром потрескивающих вольтовых дуг лампы кожа лица.

Следователь зачитал показания нескольких офицеров, указывавших на Ривса как на руководителя подпольной группы либерально настроенных военных, ставящей своей целью демократизацию жизни страны и свержение существующего режима. Он в ответ требовал очных ставок, но отказали. Тогда Ривс понял, что среди его друзей, которым он всегда доверял, оказался осведомитель контрразведки и теперь следователь стремится любой ценой получить нужные показания, чтобы прикрыть предателя, выдавшего организацию.

Мучила жажда, поскольку уже несколько дней не давали воды, сознание мутилось, и он не выдержал – вернувшись в камеру после допроса и поняв, что скоро переступит грань, за которой начинается помутнение рассудка, дождался наступления ночи и, сплетя шнурок из выдернутых из подола рубахи ниток, попытался удавиться.

Однако смерть не пришла – надзиратели, проинструктированные относительно особого надзора за подследственным, почуяли неладное и подняли тревогу.

Ривса вынули из петли и притащили в тюремный лазарет, чтобы вернуть к жизни и мучениям.

Судили в пустом зале, военным трибуналом. Приговор к пожизненному заключению он воспринял равнодушно – перегорел и ждал худшего. Ничего не знал о судьбе семьи и товарищей, но страшнее всего было то, что о нем распускали слухи, будто это он предал организацию и хотел повеситься, испытывая муки раскаяния в содеянном.