Арехин в Арктике

Каннинг остался у ворот, руки его висели вдоль тела, лишь на палец не доходя до колен.

Ладно.

– Григорий, отдохните сами, и лошади пусть отдохнут, но к полуночи будьте готовы.

– Далеко?

– На Лубянку.

В квартире было накурено: Анна-Мария работала. Писала обзор швейцарской, австрийской и, прежде всего, немецкой прессы. И наоборот – обзор советской прессы для Австрии, Швейцарии и Германии.

– Ещё сорок минут, дорогой, – сказала она, мельком взглянув на Арехина.

Дома они не готовили. Максимум – взятые из служебного буфета бутерброды.

За эти сорок минут он успел слегка освежиться, заварить чай в довоенном серебряном «Cafeolette», выпить два стакана – без сахара, и посидеть в кожаном мягком кресле.

– Вот и готово, – Анна-Мария развивала в себе пунктуальность. Если сказала «сорок минут», значит сорок минут возьми и отрежь, даже если работа требовала двадцати.

– Газеты свежие?

– Немецкие? Третьего дня.

– Порохом пахнет, потому что была стрельба. А газеты скоро будешь изучать свежайшие: мы едем в Швейцарию.

– Чьё решение? – только и спросила Анна-Мария.

– Исполкома Коминтерна и лично товарища Збарского.

Товарищ Збарский был видным, но пока ещё не выдающимся деятелем международного коммунистического движения.

– Когда ехать?

– Завтра. Броня на поезд до Риги, затем по усмотрению. Швейцария, Франция, я бы даже Аргентину не исключил.

– Документы, деньги?

Он передал ей пакет:

– На первое время.

– Что ж, поедем. – Анна-Мария не раз и не два ездила по заданиям Коминтерна, но всё больше в лимитрофы. – А дальше?

– В Женеве получишь инструкции. Вообще, в этом деле главная – ты.

– А ты?

– Я – предлог для поездки. Еду играть в шахматы, добиваться чемпионского звания. Сама понимаешь, играть в шахматы, кочуя с турнира на турнир, можно всю жизнь.

– Очень удобно, – согласилась Анна-Мария.

– Почему же нельзя. Да и трудно не догадаться. Цель у нас с тобой одна – мировая революция.

Арехину не нравилось, что он говорил, а, главное, как он говорил. Но для Анны-Марии, похоже, слова звучали совершенно естественно. Она, Анна-Мария, была в первую очередь революционеркой, да и во вторую тоже, и не видела ничего плохого в том, чтобы стать видной революционеркой.