Испанец. Священные земли Инков

То же самое происходит с архитекторами, инженерами, банкирами и даже политиками. А вот тебе составили бы конкуренцию все умершие писатели, ведь если я окажусь перед выбором: издать ли Толстого, которого всегда продашь, или тебя, которого никто не знает, – я предпочту Толстого. Кроме того, тебе составят конкуренцию все здравствующие писатели любой национальности, потому что в книжном мире не существует таможенных ограничений, и если выбирать между именитым писателем и тобой, я склоняюсь к тому, чтобы перевести того, кто уже добился успеха.

Конечно, это был хороший совет, и я строго следовал ему, продолжая писать просто ради удовольствия, как вдруг, спустя двадцать один год, когда я худо-бедно опубликовал четырнадцать книг, публика решила мне помочь жить тем, что больше всего мне нравится.

И тут я понял, что читатели встали на мою сторону, а, следовательно, вот они, правила игры: я должен и дальше сочинять в свое удовольствие, а там они сами решат – принимать мое сочинение или нет.

Признаюсь, мне случалось все-таки поддаваться искушению, но в результате я всегда терпел неудачу и поэтому уже давно пишу только то, что мне нравится, – как в данном случае, с Испанцем, историей, которая заинтересовала меня до такой степени, что двадцать с лишним лет назад я произвел на свет весьма посредственную театральную пьесу, посвященную беспокойной судьбе капитана Алонсо де Молины.

Меня привлек не только персонаж – слегка сумасшедший искатель приключений, бунтарь и интеллектуал, – но еще и место, где развивались события, – величественные пейзажи перуанских Анд и их города из камня, а также любопытная историческая эпоха, в которую все это случилось, – годы, предшествующие Завоеванию, когда произошла встреча настолько несхожих цивилизаций, что она не могла не вызвать сильного потрясения.

Хотя идея вертелась у меня в голове уже два десятилетия, я, наверное, никогда не считал себя достаточно подготовленным, чтобы отважиться на роман с историческими и географическими коннотациями, связанными с бесконечными трудностями, пока, наконец, не пришел к заключению – в тот день, когда мне стукнуло пятьдесят, – что если, отмотав полвека, не рискую взяться за это дело, то уже никогда и не решусь.