Небо без границ

– Мама, пирог очень вкусный!

– На здоровье!

– Пап, расскажи что-то еще из детства, – попросила я.

И тут папа вспомнил еще одну историю.

– Еще помню, как я не выговаривал букву «р», и у нас во дворе жила соседка, взрослая девушка, ее звали Кристина. И она мне очень нравилась. Я ее все время назвал «Конина», а она обижалась на меня: «Какая я тебе Конина, я Кристина!»

Мы с мамой хохотали до слез, я чуть не поперхнулась чаем.

– Это ж сколько тебе было лет? – уточнила мама.

– Да так же, может года три, четыре.

А потом дедушка научил меня говорить букву «р», и я первым делом побежал к Кристине, и как заору на весь двор: «Кр-р-р-р-ристина!», она была очень удивлена.

– А что ты помнишь из детства, мам?

– Да… Детство как детство. Рассказывать нечего, – отмахнулась она.

После этого разговора я долго думала, какой же целеустремленностью надо обладать, чтобы сломать ногу ради симпатичной девочки. Даже если это первая любовь – стоит ли оно того? Или, может, склонность жертвовать собой и даже калечить себя во имя другого проявляется уже в раннем детстве? Наверное, потому мама с папой и жили, как кошка с собакой, по-другому им было бы пресно и скучно.

Зато когда мама однажды случайно прихлопнула дверь, сломав папе мизинец, он долго ходил с гипсом, в шутку рассказывая всем, что жена его не любит. Соседи ему сочувствовали, родственники веселились и передавали байку из уст в уста, как анекдот. Только мне было совсем не до смеха, ведь я знала, каково это, жить на пороховой бочке.

После перелома пальца мама заботилась о папе, как о ребенке, а он купался в лучах внимания и получал столько любви, сколько пожелает. Их обоих переполняло счастье – какое-то особое, недоступное для моего понимания.

Глава 8

Шел пятый день нашего пребывания в Танзании. Гулять по улицам не хотелось, фотографироваться тоже, среди местных я чувствовала себя напряженно и беспокойно. Ощущение одиночества дополняло картину последним штрихом.

Мои попытки строить отношения с другими мужчинами (после расставания с Кириллом) были обречены на провал. И, кажется, я догадывалась, почему: то ли моя внутренняя убогость притягивала точно таких же, как я, и мне от этого становилось только хуже, то ли я застряла в своей боли, как муха в смоле, и не имела возможности оттуда вырваться.

Тоска внезапно сменялась радостью, но, как понимаю сейчас, это был тревожный признак.