Да запылают костры!

– А как по-твоему, – с усмешкой спросил он, – надо мной тоже будут потешаться?

Библиотекарь развёл руками.

– По логике должны были бы, но, думаю, не станут. В тебе есть какая-то сила, что-то…

Гольяс оборвался на полуслове, когда в храме внезапно воцарилось молчание. В зал вошёл полноватый человек в перламутровых одеяниях жреца. Он не подал виду, когда Абрихель отступил с его пути без особого почтения. На лице его отражалось ничем не замутнённое благоволение.

– Явился, – со странной смесью недовольства и облегчения буркнул Гольяс.

Жрец поднялся к трибуне и плавным движением пухлой кисти повелел всем опуститься на колени. Беззвучный приказ исполнили все, кроме Абрихеля, Артахшассы и Куовы, но последнего потянул за собой библиотекарь, стоило на лице жреца проявиться снисходительному негодованию. Куова неприятно ударился о мелкую плитку и склонил голову, однако продолжал наблюдать исподлобья.

– Проповедник? – шёпотом уточнил он у прижавшегося лбом к полу библиотекаря.

Когда новым взмахом руки жрец позволил прихожанам подняться, Гольяс буркнул что-то нечленораздельное и отчаянно взглянул на Куову.

– Да, – ответил он напряжённым голосом. – И из всех, кого я заставал здесь, этот самый жадный и чванливый… Боюсь, Калех, он к тебе не прислушается.

***

– Добрые люди, приветствую вас! – объявил жрец самым благожелательным голосом из всех, что Куова слышал за последние недели. – Приветствую вас в скромном храме Спасителя!

Он обвёл прихожан полным снисхождения взглядом.

– Наша жизнь тяжела! – провозгласил наконец он. – Но это не повод сетовать на судьбу! Спаситель завещал нам, что нет воли высшей, чем воля Богини! Нет человека праведнее, нежели тот, кто склонится пред волей сверху! Мы же стенаем, когда думаем, что нас никто не слышит, клянём несправедливость мира. Мы жалуемся вместо того, чтобы прислушиваться. Разве не понимаете вы, что этот путь ведёт в никуда?

– Мы понимаем, – вполголоса проговорила какая-то женщина и несколько человек повторили за ней.

Жрец горько улыбнулся. На Куову столь грубая неискренность не произвела впечатления.

– Вы понимаете! – Он выбрасывал слова нарочито театрально, будто выступал на сцене. – Но вы понимаете сердцем, или только ушами?

Он выпростал правую руку из-под пышного рукава рясы и воздел к потолку толстый указательный палец.