Да запылают костры!

– А тот сварливый старик, – продолжал библиотекарь, кивая на лысеющего пожилого мужчину, стоявшего поодаль, – это наш аптекарь, с соседней улицы. То ли Сирван, то ли Сарбан – никак не могу запомнить. На удивление разговорчивый для человека, о котором почти никто ничего не знает.

Куова усмехнулся – последняя фраза хорошо подходила и ему самому.

– Если он не стоит за прилавком, то, наверняка, молится в храме.

«Он весьма искушён в вопросах веры», – вот что хотел сказать Гольяс.

Старый аптекарь не замечал их; вместо этого он с кем-то оживлённо спорил.

Он то и дело взмахивал сухим костистым пальцем. Кожа на носу и щеках побагровела. Седые бакенбарды растрепались, делая старика похожим на худого голодного льва.

– Сейчас не слишком-то похоже, чтобы он молился, – лукаво заметил Куова.

– Этот из тех, которые никогда не будут довольны. Им и камни раньше не такие острые были, и ветры дули теплее. А браниться с кем-то для него сродни милому развлечению после тяжёлого дня.

Однако, глядя на него, Куова осознал, что дело куда глубже, чем просто скука и тоска по славному прошлому.

Слишком уж часто в своей прошлой жизни он видел стариков с грозным голосом, но поникшими плечами. Людей, которые напоминали колесницы, внезапно лишившиеся упряжи, однако продолжавшие двигаться за счёт набранного прежде разгона.

«У него никого больше не осталось… Только вера».

Но было что-то ещё: угасающий взгляд, усталость в морщинах вокруг рта…

«И он теряет её. Слова жрецов для него пусты».

– О боги, – неожиданно скривился Гольяс, – видел, кто только что вошёл?

Он напряжённо смотрел в сторону входа для служащих храма, откуда только что появился человек: высокий мужчина в тёмно-сером одеянии адепта. Его длинные волосы были уложены назад, открывая высокий лоб, и напоминали густую каштановую гриву. В глазах плясали мрачные огоньки, а на обрамлённых щетиной губах застыла высокомерная усмешка. Вокруг рук пульсировало еле заметное тёмное марево.

– Колдун… – Куова стиснул ладони в кулаки и резко разжал.

Лицо Гольяса превратилось в безразличную маску.

– Именно. Это Абрихель, старший адепт Храма, один из ручных псов первосвященника. Если он приходит на службу, то за тем, дабы проследить, чтобы жрецы не позволяли себе отступать от канонов. Ух… выглядит так, будто выискивает себе жертву.

– Ты знаешь его?

– Он несколько раз приходил ко мне за книгами, – ответил Гольяс так, словно чувствовал себя виноватым за это.