Горчаков. Юнкер

Ни петь, ни даже толком вспомнить слова из них, разумеется, не мог ни один, но руководителя странного оркестра это ничуть не смущало. Плечистый старшекурсник, прикрыв глаза – видимо, от нахлынувшего вдохновения, – дирижировал молодыми. То есть плавно размахивал прямо перед их лицами чем-то продолговатым и увесистым.

Кажется, ножкой от табуретки.

– Молодой, скажите-ка мне пулей – есть ли на Марсе пехота? – послышался чей-то ленивый голос.

– Не могу знать, господин обер-офицер! – отозвался второй.

Чуть в стороне двое «сугубых» приседали – и, похоже, уже не первый десяток раз. Вид у парней был не то чтобы измученный – но не слишком бодрый. Перед ними неторопливо прохаживались старшие, планомерно отсчитывая в полный голос: ать-два, ать-два…

– Знатно, – негромко присвистнул Богдан. – У нас в кадетском такого не водилось.

И так далее в том же духе: без дела в дортуаре не остался никто. Кроме нескольких старших, развалившихся на койках с книгами в руках. Видимо, их благородного статуса никакая муштра уже не касалась.

Откуда-то ощутимо тянуло табаком, хоть курение в общих залах и строго-настрого запрещалось.

– Да твою ж… матушку, – выдохнул я.

– Померла уже матушка, и давно. – Богдан хлопнул меня по плечу. – Пойдем трудиться, господин сугубый. А то цукнут – мало не покажется.

Спорить я не стал – уж лучше еще немного повозиться с тряпками и ведром, чем попасться на глаза заскучавшим старшим. Не то чтобы я собирался терпеть местный цук… но и нарываться тоже не хотелось.

Обычаи здесь, похоже, полагалось соблюдать без споров и особых страданий: и «благородные подпоручики», и «молодые» выглядели в целом благостно – если не сказать довольно и весело. Во всяком случае, первые не пытались тронуть «сугубых» даже пальцем, а вторые – бросались выполнять самые нелепые повеления с совершенно непонятным мне рвением.

И все же дортуар я покидал с явным облегчением – в отличие от Богдана. Тот явно любовался бы местными бесчинствами хоть до самого отбоя, подмечая что-то мне пока неявное и вовсе неясное.

– Ты что себе позволяешь, щенок?

Высокий, но нарочито грубый голос, раздавшийся из коридора за дортуаром, выбился из общей какофонии. Не громкостью и не тембром – поющие где-то за спиной юнкера завывали похлеще, – а скорее манерой и даже самим обращением. «Стандартный» цук, похоже, подразумевал исключительно вежливость, а здесь…

– Беспредел, – негромко проговорил Богдан, замедляя шаг.