Вопреки всему

– Все, перерыв закончился.

Через две минуты здесь уже ни Маши, ни Клавы не было. Блинов подтянул к ячейке и распечатал новенькую коробку с заряженной заводской лентой – пришла помощь из тыла, это было хорошо, рождало внутри тепло, и Куликов не выдержал и растянул губы в улыбке. А уж что касается самого Блинова, то улыбка у него почти все лицо опечатала, размахнулась от уха до уха.

Сдавать Смоленск немцы не хотели, очень не хотели, держались за город изо всех сил, зубами, и старались образовать брешь в воинской цепи, теснившей их, бросали в молотилку все новые и новые части, перегруппировывали танковые колонны.

Перед гнездом пулеметчиков выросло целое поле из мертвых немцев. Вытянутые руки, растопыренные, окаменевшие на холоде пальцы, немые черные рты, худые заросшие подбородки – у фрицев, даже у мертвых, на лицах росла щетина, было в этом что-то колдовское, недоброе, таинственное, рождавшее внутри испуг, хотя ни Куликов, ни Блинов уже ничего не боялись – перестали бояться.

Атаки немецкие шли одна за другой, почти без перерыва, каждый день, пулеметчики потеряли им счет, страшный покров из убитых врагов, выросший перед их позицией, рос и рос. Пока было холодно, сыро, гнилыми немцами еще не пахло, но что будет, когда войдет в свои права весна? Тогда от вони задохнутся все, и русские, и фрицы.

И что еще рождало нехороший озноб на коже – убитые немцы, наслоившиеся в несколько рядов перед позицией пулеметчиков, лежали сплошь с вытянутыми руками, как в нацистском приветствии, тянули пальцы к гнезду, в котором сидели Куликов с напарником.

Тянуть-то тянули, да только кишка была тонка, чтобы дотянуться, совсем немного не хватило ее – фрицев остановил пулемет.

Впрочем, второй номер, Коля Блинов, совсем не думал о том, что товар может протухнуть и завонять: чем больше тут валялось фрицев с вытянутыми руками, тем было лучше.