Южный Крест

– Остров какой-то неведомый? – пробормотал Москалев про себя, почти неслышно. – Но идем без промеров глубины… Так не бывает!

По узкому трапу взбежал наверх. Двери рубки были распахнуты настежь с обеих сторон, чтобы был хотя бы какой-нибудь продув, приток воздуха, сквозняк… Капитан от несносной жары даже трубку изо рта выдернул.

– Вот, соображаю… не испечь ли мне на гидрокомпасе пару лепешек к чаю, – увидев Геннадия, сказал он.

– А кок чего делать будет? Мух ловить?

– Коку мы тоже найдем занятие, – капитан хмыкнул, – ведрами пот механиков из машинного отделения откачивать.

– Тоже дело! – Москалев с высокой судовой пристройки вгляделся в непонятную серую линию, до которой было не так уж и далеко – миль восемь, ну, может быть, девять.

– Что, любуешься новоиспеченным островом, который не нанесен ни на одну морскую карту мира? – Капитан хитро прищурил один глаз, сдул с носа несколько капель пота.

– Что за остров? Как зовут?

– Никак!

Капитан глянул в одну сторону, в другую и неожиданно беспомощно помял пальцами воздух; Геннадию стало ясно: когда у того во рту нет трубки, он ощущает себя очень неуверенно.

– То есть как это никак?

– А вот так, молодой человек! Это остров, образовавшийся из мусора, сброшенного в воду с кораблей.

Москалев приложил ко лбу ладонь, чтобы не мешало солнце, вгляделся в безмятежную даль пространства, рассеченную серой плоской полосой; ему показалось, что он даже увидел небольшую белую птичку, обосновавшуюся на этом странном острове, хотя ее здесь не могло быть по определению, по всем существующим законам природы ее просто не могло тут быть, – ближайшая земля, остров с надежной твердью находится слишком далеко отсюда…

Неверяще покачав головой, Геннадий взял тяжелый старый бинокль, стоявший на бортике недалеко от штурвала, приложил его к глазам.

Остров готовно подъехал к рефрижератору, предметы сделались крупными, выпуклыми, на некоторых можно было даже прочитать уцелевшие, не вытравленные ни солью, ни жарой надписи, хотя большая часть острова имела серый безжизненный цвет, делала все в пространстве таким унылым, что перед этим безрадостным колером пасовала даже торжественная дневная голубизна.