Комиссар госбезопасности.

Когда до города оставалось верст пять, беляки стали догонять и открыли стрельбу, попав в Ласточку. Кобыла взвилась на дыбы, сбросив Пашку, тот покатился в промоину.

Понимая, что бежать бесполезно, сорвал с плеча карабин и открыл стрельбу по налетавшим казакам, выбив одного из седла. Тут бы мальчишке и конец, но спас случай. Из-за недалекого увала* вымахнул полуэскадрон* красных, донцы, развернув коней, унеслись обратно.

Ты чей будешь, хлопец? – подъехал к вставшему на ноги парнишке загорелый командир в буденовке, бросив в ножны шашку.

– Связной из 2-го ударного полка, – отряхнул тот от земли колени.

– Молодца, не испугался, а как зовут?

– Судоплатов Пашка.

Подскакал еще один, ведя в поводу Ласточку. Та оказалось цела, лишь на крупе ссадина.

– Ну, живи долго Пашка, – улыбнулся командир и отдал команду, – полуэскадрон! Рысью марш-марш! Дробно зацокали копыта.

Проводив взглядом исчезающих в лазоревой степи конников, Пашка забросил за спину карабин, подтянул подпругу на испуганно косящей глазом Ласточке, сел в седло, тронув ее бока шенкелями*, и иноходью направился к городу.

Николай слово сдержал, за это время он дважды навещал брата. В первый раз познакомился с Бубновым (оба понравились друг другу), а во второй завез Пашке подарок – короткий кожушок с выпушкой и кубанку.

– Скоро осень, а потом зима, не будешь мерзнуть, – потрепал по худому плечу.

Между тем обстановка на Южном фронте ухудшалась. После начавшегося в мае наступления армий Деникина*, красные части отошли из Донской области, оставив Донбасс с Харьковым, а с тыла их теснила белоказачья конница Мамонтова и Шкуро.

Когда она стала подходить к Никополю, дивизия с боями отошла в Кременчуг, а оттуда двинулась на Николаев.

Глава 2. Жемчужина у моря

У горизонта гремела канонада, моросил дождь, полк по осенней грязи отступал на Одессу. Бойцы в обхлестанных шинелях сапогами месили грязь, за ними понуро шла конница, вихлялись тачанки и катились трехдюймовки в упряжках, позади скрипел обоз.

– Но! – нахлестывали ездовые тощих коней, те из последних сил натягивали постромки.

Под брезентом одной из санитарных повозок в числе других, метался в тифу Пашка. Он захворал четыре дня назад, температура поднялась за тридцать, губы обметало сыпью. Изредка у повозки возникал Иван, поил его из фляжки и снова уходил вперед, к связистам.

Хмурым утром вошли в город, сапоги, подковы и колеса загремели по булыжнику.