Первопроходец. Бомж с планеты Земля

 – Доедайте, кому оставили?

– Я уже не могу, – призналась Марина, – объелась! Я… Можно мне… Я так спать хочу…

– Нужно! – улыбнулся я. – Вон спальня, за занавеской.

– А вы? – спросила девушка виновато, со смущением, но и с затаенной радостью.

– Кириллыч на печке греется, а я на диване, – успокоил я ее. – В спальне я все равно не ночую никогда – там бабуськина территория. Так что ложись.

– Ну, ладно… Спокойной ночи!

– Спокойной. Дед, пошли на кухню.

– Ага, ага…

Мы выключили свет в комнате и перебрались на кухню, где запалили керосиновую лампу – нам света хватит, зато не так ярко.

Сам терпеть не могу, когда ночью где-то отсвечивает. Люблю, чтобы темно было и тихо. А пока…

А пока восемь часов только, начало девятого, так что можно и посидеть чуток, расслабиться легонечко.

Осторожно подвинув стул, я налил себе и Кириллычу по кружке чая – крепкого, но не сладкого, потому как вприкуску – с конфетами. Роскошь подобную я стал себе позволять лишь с осени, когда начал припахивать на двух работах – через день работал у Сурена, а сутки через трое сторожил лесопилку еще одного олигарха местного разлива.

Да и Удалов никогда не заходил в гости пустым. Так и зимовали.

– Симпатяжка какая… – проговорил Кириллыч, вздыхая.

– Да, – рассеянно согласился я.

– Завидую я тебе…

– Господи, чего мне завидовать? – сказал я с подступающим раздражением.

– Ты-то с подружкой, а у меня даже бабы-яги нет…

– Какая подружка, Кириллыч? – ласково сказал я.

 – Сдурел ты, что ли? Ей семнадцать всего или восемнадцать, девчонка совсем! Да и не думал я ни о чем таком, у меня одно на уме: вспомнить все! Пока не пойму, кто я и что я, никакой личной жизни!

– Суров ты! Прям, как Добролюбов – «умел рассудку страсти подчинять».

– Нету никаких страстей, – пробурчал я. – А тебе в театре надо служить, будешь Луку играть. Помнишь? Горький, «На дне»?

– Я-то помню… «Человек – это звучит гордо!»

– Угу… Кстати, это Сатина слова, шулер который.

– Это Горького слова, Саня, а «пролетарский классик» врать умел – талантлив был. Да и не он один. Все старые, я имею в виду – авторы, очень любили жалеть проституток. Достоевский Соню Мармеладову жалел, Толстой – Катюшу Маслову, Горький… как бишь ее… Настю, кажется. А чего их жалеть? Они что, рабыни? Или их к постели приковывали? Вон, Маринка – взяла и убежала! И раз уж Сонька Мармеладова пошла на панель, стало быть, выбрала все для себя.