Затопь

Артуру потребовалось некоторое время, чтобы сообразить, что в руках у Кипятильника тату-машинка.

Поймав взгляд Артура, Фархат истолковал его по-своему, ответил на незаданный вопрос:

– Тут записаны слова, которые я так и не сказал, а должен был, – он покрутил чёрными по локоть руками, махнул в сторону такой же непроглядно чёрной по колено ноги и уточнил: – Только буквы не по порядку.

– Да не дёргайся ты, – вполголоса попросила его Кипятильник.

Закончив с одной буквой, она переместилась к щиколотке, Фархат вытянул ногу, чтобы ей было удобнее.

– А почему у всех есть прозвища, а у тебя нет? – не то чтобы Артура это в самом деле волновало, просто вопрос как-то сам собой вывернулся, упал с языка.

– Да зачем ему, – фыркнула Кипятильник, не отрываясь от работы. – У него само имя звучит так, будто тряпка на ветру полощется: «фархат-фархат-фархат!»

Тот только развёл руками, будто бы признавая её безоговорочную правоту.

Артур задумчиво покрутил на языке звуки, попытался думать о них не как об имени, а как об образе, аналогии.

Колокольчик не проговаривает «динь-динь», кружка не становится на стол с отчётливым «стук», а человек не падает на пол с явным «бух» – последнее он, к сожалению, помнил лучше, чем хотелось бы. Так что, поспешил продолжить мысль он, тряпка вполне может полоскаться на ветру со звуком «фархат». В общем-то, похоже.

– Тоже хочешь себе прозвище? – негромко уточнила Макс, не поднимая головы от своего шитья.

Какое-то мгновение Артур колебался. Может быть, если она – Макс Полтора Обморока – придумает ему кличку, он будет с удовольствием носить её, как верная собачонка, отзываться и бежать по первому зову…

– Не хочу, – сказал он.

 – Если само потом какое-нибудь прилипнет, то ладно, а специально – не хочу.

Он перевёл взгляд на Иду и обнаружил, что она внимательно изучает его сквозь одно из своих стёклышек.

Вернулся Солнышко, неожиданно легко втащил в дом таз с чистой посудой, принялся распихивать её по полкам, изредка задевая чем-то друг о друга – глина при этом приятно негромко стукала.

Этот звук вплетался в общий фон дома, в далёкий, неслышный отсюда прибой и такой же далёкий и неслышный отсюда шум машин города. Один маленький дом в Затопи завис сейчас посреди всего мира, сам по себе и сам в себе.

За окном успела сгуститься совсем уж непроглядная тьма, из окон тянуло прохладой. В такое время куда приятнее сидеть у тёплого очага, чем таскаться по улицам, оглядываясь, не гонится ли за тобой кто.