Вокруг державного престола. Батюшка царь

Никон взбежал на обрыв и окинул взором открывшееся перед ним безлюдное пространство: бесстрастное море, берег и шумящую тайгу. Внимание его привлекли густые заросли кустарника и низкорослые деревья, к которым пошел проводник. И он бросился туда в надежде отыскать его следы, но ничего не нашел.

Увидел темно-вишневые гроздья боярышника и стал торопливо и жадно обрывать их и есть. Ягоды горчили, оставляя неприятный и вяжущий привкус во рту, но ему было все равно.

Утолив голод, он спустился на берег и, схватив свой мешок, судорожно вытряхнул его содержимое на землю.

Безнадежность и сомнения с новой силой охватили его. Стоит ли двигаться вперед, если на пути возникает столько неожиданных препятствий? А если это сам Господь предостерегает его, чтобы он избрал другую дорогу и вернулся в мир, к людям…

Физически он не страдал, с детства привык преодолевать голод, холод и боль. И с упрямством, достойным первопроходца, целенаправленно двигался к Архангельску.

Когда ранней весной после смерти троих своих детей он вдруг объявил жене о намерении уйти в скит на Север, та упала перед ним на колени и поползла за ним, цепляясь за ноги и одежду, и воя по нему, как по покойнику. А он, не желая слушать ее стонов и причитаний, а больше стремясь избавиться от саднящего чувства вины перед ней и ответственности, отвернулся и молча вышел из избы. У него, мужика, не дрогнула душа, когда принял решение уйти от нее теперь, после тяжелой зимы, когда опустели все закрома, сенники и погреба, а они все скитались, как перекати поле, большой семьей по монастырям, и ему нужно бы приниматься за работу, срубить новую избу, вспахать и возделать землю под огороды, посеять семена и рожь.

В течение нескольких дней и ночей он настойчиво убеждал жену смириться и самой уйти в монастырь. Вначале она горько плакала и возражала.

– Уйди в монастырь.

Вскоре она замолчала. И теперь часто просто сидела неподвижно на лавке, вытянув длинные худые руки на коленях и уставившись в одну точку.

Он не подходил, не смея тревожить. А если по ночам слышал ее глухие рыданья, не жалел ее. «Так будет лучше: быстрей смирится и уйдет…» – рассуждал он и засыпал.