Легенда о Пиросмани

Серьёзное выражение её благородного лица, безграничная теплота чёрных, как смоль, глаз возбудили странное и тревожное беспокойство в душе Нико. В её же – такой же ясной и лучезарной, как и сам взгляд – пылал всепоглощающий пожар, однако на лице невозможно было прочитать ничего. И он не выдержал, тихо спросил:

– А что случилось потом, Элизабед?

– Однажды на охоте, – продолжила она свой рассказ, – в окрестностях древней Мцхеты, где сливаются воедино воды бурной Арагви и степенной Куры, царица и Шота Руставели, оказались одни верхом на своих скакунах.

– Хорошо, моя царица! – ответил поэт и начал декламацию куплета:

Воспоём Тамар, величьем восхищающую взоры!

Для неё из слов хвалебных я уже сплетал венок.

И перо-тростник поили глаз агатовых озёра,

Пусть сердца пронзает песня, как отточенный клинок!..

Не знал тогда Шота, что эти строки станут вступлением к его бессмертной поэме.

– Тебе известно, витязь, что не жалую я стихов в свою честь! Весь двор тем и занят, что без устали одаривает меня хвалебными речами. Почитай что-нибудь другое.

– Да будет так! – ответил он. И, побледнев, произнёс:

Тот, кто любит, кто влюблённый

Должен быть весь озарённый,

Юный, быстрый, умудрённый,

Должен зорко видеть сон,

Быть победным над врагами,

Знать, что выразить словами,

Тешить мысль, как мотыльками —

Если ж нет, не любит он…

Она всё поняла и сейчас молча глядела на него.

– Моя царица, позволь признаться тебе… – он шагнул к ней, но мрак окутал его глаза, в них стояли кипящие слёзы.

Тамар не произнесла ни слова. Воцарилось гнетущее молчание, и вдруг откуда-то донесся резкий крик совы. Конь царицы рванулся вперед, поскакал… и остановился на вершине холма. Руставели догнал Тамар – и замер: на ее глубоких очах, как яркие адаманты, повисли две хрустальные слезинки.

– Зачем ты пытаешь судьбу?.. – не закончила фразу царица.

Кровь отлила от его лица. Он понял свою ошибку: он поторопился, поспешил…

Воцарилось безмолвие, нарушаемое стуком двух сердец. Они бились, как бы соревнуясь между собой.

Долго ехали всадники в кромешной тишине, пока Тамар не нарушила гнетущего молчания:

– Ты поезжай в Афины, Руставели.