Пленница наследника короны

Мои глаза сверкали от смущения и негодования, которое лишь усилилось, когда губы рияна Йоргена издевательски-медленно растянулись в усмешке, обнажив клыки.

– А риян Йорген не может обождать за дверью? – нервным, срывающимся голосом поинтересовалась я.

Резко отвернулась, чтобы даже краем глаза не видеть Агвида, требовательно посмотрела на лекаря.

Тот поднял голову, непонимающе посмотрел на меня, перевёл недоумевающий взгляд на рияна, нахмурился.

И не ответил. Не успел.

– Я отвечаю за вашу безопасность, принцесса, – голос у Йоргена звучал спокойно, в чём-то безразлично.

– Асаин Шерман, почему вы всё ещё в одежде? – не придав нашему маленькому конфликту никакого значения, возмутился лекарь.

Он нашёл-таки в недрах своих ящиков чистые листы и странного вида ручку. Массивную, золотую, с прозрачными стенками, сквозь которые было отлично видно густые, лениво переливающиеся тёмно-золотые чернила.

Тебе нужно быть послушной девочкой, Алиса.

Не хочешь.

А для этого придётся принять правила чужой игры, переступить через свои гордость и убеждения. Не вызывать подозрений. Не перечить и ни с кем не ругаться. Даже с рияном Йоргеном.

Перед тобой лекарь, он видел много обнажённых людей. Тебе нечем его заинтересовать. Он просто должен выполнить свою работу.

А риян… здесь ширма. Всё, что ему удастся увидеть – размытые очертания.

Я набрала полную грудь воздуха, медленно выдохнула, заставляя себя успокоиться.

Горви Туэйт осмотрел – и ощупал! – каждый сантиметр моего тела. Постоянно делал замеры гибкой лентой, убегал к столу, торопливо всё записывал. Про ширину бёдер и размер груди тоже не забыл.

Дальше предстояло самое для меня постыдное. Лекарь велел лечь на кушетку и широко раздвинуть ноги.

Я понимала, что он собирается делать, и его спокойный вид должен был успокоить и меня, но вместо этого я уже едва ли не плакала от стыда.

Всё лицо пылало. В голове шумело, глаза жгли слёзы.

Господи, за что мне всё это?

Мужчина обработал ладони жидкостью из баночки, наклонился… Я, не выдержав, закрыла лицо ладонями. Мне показалось, что, если я ничего не буду видеть, а он не будет видеть моего алого лица, то нам обоим будет легче.

Можно же, в конце концов, подумать и о чём-нибудь хорошем. Или пожалеть несчастного лекаря.