Жизнь, которая словно навечно. Часть 2

Не каждый взрослый мог справиться со случившимся потрясением – подвергать же испытанию малышку виделось бесчеловечным.

На счастье, если суждение о нем не являлось абсурдным, Мелании было совсем безразлично, кто эти взрослые люди и почему они здесь. Малышка лениво забралась в кровать, а сестра с материнской нежностью укрыла ее одеялом.

Рудковски ждала, пока Мелани не уснет, полагая: той в темноте будет страшно. Через полчаса или час – чувство времени стерлось – девочке стало жалко сестренку, и она притворилась, что дремлет.

Тогда Катерина на цыпочках прошла в спальню и пролежала всю ночь не смыкая глаз.

Девушке не стало легче ни после прогулки, ни от разговоров со старшими, однако компания уберегала Рудковски от боли. Теперь же, оставшись одна, Катерина впала в отчаяние. От эмоций бежать было некуда – поверх падало одиночество. Весь день девушка проявляла заботу о Мелани, да только кто позаботится о ней самой?

Рудковски не верила в Господа, но молилась: о том, чтобы самостоятельно оставаться сильной, но и о том, чтобы ее обняли, пригрели, жалели, терпели потоки слез.

При этом всем Катерина знала: взрослым сейчас ни на йоту не проще – вряд ли стоит их обвинять в безучастности. В конце концов, удавалось же ей всю жизнь полагаться на саму себя, пребывать в одиночестве, справляться своими силами. Зачем что-то менять в двадцать два?

***

В двенадцать часов воскресенья приехали в церковь. Людей собралось не менее сотни – при жизни Элеонора снискала себе обожание. Все пришедшие плакали, семьи Рудковски и Бристоль выглядели удрученно.

Они не спали почти двое суток, и под глазами каждого красовался бушующий океан печали.

Катерина не замечала, с какой силой она сжимала запястье Мелании, до тех пор, пока девочка не начала извиваться от боли. Рудковски извинилась, разжала кулак и с грустью признала: чуть что – ей не на кого опереться.

Священник отпел покойную, и люди по очереди подходили с ней попрощаться. Катерине страшно хотелось поцеловать мать и обняться с ней, но в той же степени ей было жутко смотреть на лежащее в древе тело.

Они подошли втроем: Рудковски, отец и сестренка. Семья черпала силы друг в друге, но троица вряд ли являла собой ту крепость, которая уберегла бы семью от нашествия боли.

Глядя на то, что осталось от Элеоноры, Джозеф мысленно благодарил себя – слава Богу, он не допустил девочек к матери раньше. Женщина выглядела просто чудовищно, и дело не в том, что сияющая душа покинула тело, оставив его без света.