Сын палача

Уж на чем они сошлись, один черт знает, только потопал дурень Ленька вслед за Упырем.

Надо было спешить, поэтому Федька сразу дунул бегом на Мясницкую. Уже через пять минут выкладывал все, что видел, Викентию.

Тот медлить не стал, накинул свой бежевый плащ и выбежал из дома. Федька – за ним, но поди догони, когда у того ножищи что ходули.

Догнал только в переулке верстах в двух. Здесь же лежал на асфальте и Упырь, и голова его была расколота, как орех, здоровенным булыжником, а рядом трясся Ленька, не в силах сказать ни слова.

– Ты только, парень, лишнего не болтай, лады?

Ленька в ответ лишь головой затряс. На всякий случай еще и перекрестился истово.

– На Сухаревку больше ни ногой, понял?

И снова Ленька начал креститься, говорить все еще не мог, словно онемел.

Чтобы не выглядеть таким же дурнем, как этот самый Ленька, Федька подал голос:

– Я его в Питер переправлю, – сказал он, – у меня на поезде кочегар знакомый, он провезет.

Викентий кивнул:

– Вот и лады. Только надо – не мешкая.

– Прямо сегодня отправлю, – пообещал Федька. И приказал дрожащему Леньке голосом старшего: – Дуй на Николаевский вокзал, жди меня.

Повторять не пришлось – тот дунул так, что пятки засверкали.

Теперь они остались с Викентием вдвоем. Викентий молчал, смотрел на Федьку испытующе. Федька еще раз взглянул на мертвого Упыря, и снова сердце заходило ходуном. Но сказать что то было надо, иначе Викентий почуял бы сидевший в нем страх, а выглядеть слабаком очень не хотелось, поэтому, потрогав булыжник, убивший Упыря, он произнес одно только слово, потому что язык плохо слушался:

– Камень…

Викентий отозвался задумчиво, куда то в пустоту:

– Да, камень… – И добавил что то вовсе уж неясное: – Палка, камень, веревка, трава, страдание…

– Что? – спросил Федька.

– Нет нет, ничего, – сказал Викентий, – это я так… Забудь.

Но Федька не забыл. И долго еще по ночам вздрагивал и повторял про себя: «Палка, камень, веревка, трава, страдание».

Смысл их он узнал позже, гораздо позже.

* * *

Добираясь из дальневосточной тайги до Москвы, он не раз повторял эти пять слов: «Палка, камень, веревка, трава, страдание».