Агент его Величества

Отправленный в США на место поверенного российского посольства, он уже спустя четыре года, после смерти прежнего представителя, занял должность посла, каковую и исполнял на протяжении последних одиннадцати лет, женившись на американке и став практически своим в кругах местного высшего света. Можно сказать, Америка стала его третьим домом, после России и родной Австрии.

К Костенко он вышел в простом чёрном фраке, накрахмаленной рубашке, идеально выглаженных брюках и мягких туфлях с загнутыми носами. Под стоячим белым воротником болтался шёлковый синий шнурок.

Он приветливо улыбнулся, пожимая руку Семёна Родионовича, указал ему на кресло.

– Что же, очень рад, очень рад, – рассеянно проговорил посол, садясь напротив Костенко и разворачивая пакет от великого князя. – Надеюсь, нашим морякам будет оказан достойный приём в Нью-Йорке. Американский народ ценит протянутую ему руку дружбы. Как долго Степан Степанович намерен пробыть в Соединённых Штатах?

– Пока не получит приказа возвращаться.

– Да-да, разумеется, – пробормотал Стекль, углубляясь в чтение.

Пока русский посол знакомился с инструкциями, Костенко оглядывал обстановку комнаты. Ему ещё не приходилось бывать в дипломатических приёмных, и это было для него столь же познавательно, как и первое путешествие за границу. Несколько изящных стульев из кедра стояли вдоль пурпурных стен; возле огромного окна, наполовину задёрнутого белой шёлковой занавесью, отсвечивало чёрное фортепиано; две стены с противоположных сторон закрывали тяжёлые гобелены, изображавшие мифологические сцены; на круглом резном столике из красного дерева стояли дорогие мраморные часы с фигурами амуров и атлантов; кресло, в котором он сидел, было обтянуто бархатом, на спинке лежало расписное кашемировое полотенце.

Сам барон Стекль – подтянутый кудрявый шатен лет шестидесяти, с холёными бакенбардами и ровно приглаженными усами – производил впечатление человека дотошного, хотя не лишённого приятности. Круглое моложавое лицо его, почти лишённое морщин, говорило о некотором педантизме, простительном для немецкого чиновника.

Тщательно уложенные виски свидетельствовали об определённом самолюбовании. Читая бумаги от великого князя, он иногда беззвучно шевелил губами, проговаривая про себя фразы. Это означало, что барон, как подобает истинному дипломату, придавал большое значение форме выражения мыслей. Закончив чтение, он сложил бумагу и поднял глаза на Костенко.

– Любопытно.