Доля ангелов

Еще бы, филологический факультет, отделение иностранных языков… Когда Главный говорил с остальными, то ронял слова веско, зная им цену и чуть снисходительно поглядывая на соседей, крыши которых, выступающие тут и там в разных кварталах, внимательно, и даже с некоторой робостью к нему прислушивались. Даже Матфак, сухой педант и логик, превыше всего ценивший цифры, не спорил с Главным корпусом. На то он и главный.

Некоторые корпуса в жизни не видели друг друга – городские расстояния мешают это сделать даже самому зоркому зданию.

– Биофак? Да есть ли он вообще? – хмыкал Математический, щурясь всеми окнами, которых уже загорались вечерние огни аудиторий. – Где доказательства? Да, я порой слышу этот брюзжащий и вечно всем недовольный голос, но что с того? Возможно, это всего лишь чья-то неумная шутка…

– Биофак есть, – как всегда веско ронял Главный корпус, авторитетно поблескивая стеклянным вестибюлем, – он же входит в число моих факультетов.

– Толку-то от него, – морщился тонированным стеклянным фасадом Юрфак, – птички, рыбки… Неприспособлен к жизни этот ваш Биофак. Провинция какая-то.

– Сам ты, – помедлив, отзывался Биофак, – богатенький выскочка. И все твои студенты, просто пустышки в галстуках.

– Да ты…

– Не ссорьтесь.

Этот медленный, скрипучий голос заставлял все корпуса уважительно и чуть испуганно притихнуть. Еще бы. Когда в разговор вступал сам Административный, даже Главный примолкал и становился как-то меньше размером.

Самый старый корпус, из красного кирпича двухвековой давности, раньше давал приют физикам, а совсем в незапамятные времена – веселым гимназистам. Но времена сменились, физический факультет переехал в другое здание. И корпус стал Административным, словно бы старый полковник получил генеральские эполеты и был отправлен на почетную пенсию. Все другие втихомолку называли его просто – Старик.

Но он помнил многое. Помнил дробный веселый стук каблучков по вечной чугунной лестнице, которую десятилетия только отполировали до блеска, не стерев ни единой ступеньки.

Помнил кровь и боль полевого госпиталя, который сделали в нем во время войны. После этого Старик перестал видеть сны, в которых веселились гимназисты и пели студенты. Все сны смыло страшное госпитальное время.