Аллея королевы Луизы, 32

Санксти протянула ему обертку от шоколадной конфеты, которую только что съела, и также шепотом спросила:

– Ну что, милый, тяжело тут стоять? Небось, жарко?

– Тяжело,– сказал ефрейтор, как эхо.– Жарко.

– А ты не горюй. Ты возьми деньги-то, возьми. Это хорошие деньги, большие. Видишь, какие большие?

– Большие,– повторил за ней ефрейтор.

– Ты, мой хороший, спрячь их подальше, а то ведь увидит кто, скажет – взятки берешь.

Милиционер, не спуская глаз с ее зрачков, стал совать обертку в карман форменных брюк, никак не попадая в него рукой.

– Что-то писать хочется,– сказала Санксти.

– Хочется,– сказал ефрейтор.

– Ой, как писать хочется!..– сказала Санксти.

Ефрейтор скривился и затоптался на месте, как конь.

– А мы сейчас пойдем и пописаем,– приговаривала рыжая ведьма.

– Только не вместе,– сказал Валдис.– Нам ехать надо.

– Зачем же вместе? Он уже большой, он и один может. Да, мой ласковый?

– Да.

– А как пописаем, так все и забудем. Будто и не было никакой черной машины, будто и не было никакого Ауктуммиса, и тети красивой тоже не было? Правда?

– Правда.

– А бумажки эти дай мне, я выброшу. Нехорошие бумажки, грязные бумажки,– сказала Санксти, забирая у милиционера документы.– Ну, иди, пописай, мой хороший, иди.

Ефрейтор посторонился, пропуская зеленый “Мерседес” – такси, и заторопился в лес.

Когда он вернулся к микроавтобусу, его напарник спросил:

– Ну что там?

– Поссал,– ответил ефрейтор.

– А с БМВ что? Оштрафовал?

– Блядь…– сказал ефрейтор и покачнулся.

– Что-то у меня голова болит.

– Эй!– сказал его напарник, увидев, как побелело лицо ефрейтора.– Ты чего, Миша? Тебе плохо, что ли? Эй, эй, ты того, ты только не падай! Погоди, сейчас я тебе помогу к машине добраться, отдохнешь! Ты только держись, Миша!

Он дотащил своего товарища до микроавтобуса и посадил на порог, прислонив к сиденью.

– Ты погоди,– бормотал он,– погоди, сейчас я тебе водички дам. Это жара блядская. Стой тут, как блядь. Сами постояли бы, бляди, узнали бы, что почем!

20

Ремизов очнулся и увидел кроны деревьев.

“Дуб” – машинально отметил Ремизов и понял, что лежит на спине. Верхние ветви были еще освещены розоватым светом, но внизу уже смеркалось. Он попробовал встать и не смог – руки и ноги были растянуты в стороны и крепко привязаны. Кроме того, он осознал, что рот у него заклеен пластырем. Он еще не испугался, до него пока не доходила дикость его положения вся целиком, только отдельные ее части.