Алмазный фонд Политбюро

Судя по всему, такое желание у Менделя появилось в тот самый момент, когда Фаберже пригласил его для оценки тех бриллиантов и ювелирных изделий, которые он затем сложил в дорожный саквояж…

Когда Самарин шел в этот дом, он даже представить себе не мог, что вдова Менделя упомянет в разговоре Карла Фаберже, оттого и вынужден был изобразить на своем лице удивление.

– Карл Густавович… это тот самый Фаберже, который…

– Да, тот самый, – подтвердила Ванда, – придворный ювелир императора всероссийского, поставщик Высочайшего двора.

 – Эти слова она произнесла с необыкновенной гордостью, после чего замолчала и уже чуть тише, на совершенно иной ноте закончила: – Они с Менделем большими друзьями были.

«С Менделем…».

Ванда впервые назвала покойного мужа не по имени, и Самарин поймал себя на мысли, что ему приятно это слышать.

«Мендель… Видимо, не так уж и привязана она была к своему муженьку. И все ее теплые слова о нем… ну да, просто дань уважения покойному».

В голову опять ударила жаркая волна, однако он вовремя вспомнил, ради чего пришел в этот дом, и, стараясь хотя бы внешне не афишировать свой интерес к «связке» Карл Фаберже – Мендель, произнес:

– А Фаберже, если я не ошибаюсь, эмигрировал?

– В августе прошлого года.

– А вы почему остались?

– Говорю же тебе, не знаю. Хотя самым разумным было бы еще в семнадцатом году уехать в Париж. Тем более с деньгами и возможностями Менделя.

И опять она назвала мужа не по имени, а по фамилии, причем без особого почтения к его богатству и к заслугам.

– И что, он никогда не сожалел о том, что остался в Петрограде?

– Сожалел, и в то же время не хотел рисковать нажитым, дабы не остаться без своих миллионов. Ты даже не представляешь, какой шмон устраивали на границе отъезжающим, и вывезти из России что-то ценное было практически невозможно. Как говорится, поезд ушел, и решаться на отъезд надо было в семнадцатом году.

Она с силой потерла виски и вдруг рассмеялась истеричным смехом.

Отсмеявшись, всхлипнула, тяжело вздохнув при этом, отерла ладошкой выступившую слезинку, подняла на Самарина неожиданно сухие глаза.

– Помнишь, как отсюда бежали все, кто только мог бежать?

– Сам подумывал об этом, – признался Самарин, – и сам не знаю, почему остался.

– А чего тут знать? Бежали те, которым было на что бежать.

– Да, но ведь…

– Именно об этом я и хочу сказать, – перебила его хозяйка дома.