Полное собрание сочинений

Специалисты рекомендовали как продукт отменного качества.

– Из Каджарана? Это что, город есть такой, что ли? Где это? – поинтересовался Калинич.

– Как это, где? В Армении, конечно же, – сказала чуть захмелевшая Аня.

– Почему «конечно же»? Откуда мне знать, где он находится, этот Каджаран? – возмутился Калинич. – Название восточное, и это все, о чем оно мне говорит. Больше ни о чем.

– А корень – армянский, – сказала Аня, добавляя Леониду Палычу еще порцию.

Чуть плеснув себе, она подняла рюмку и провозгласила очередной тост:

– За торжество твоего приоритета!

Сделав маленький глоток коньяка, она запила шампанским и положила в рот пару виноградин.

– Там медь и молибден выплавляют, – сказала Аня.

– Где? – спросил Калинич, с хрустом надкусив яблоко.

– В Каджаране. Я там родилась, – сказала она, улыбаясь той самой манящей и завлекающей улыбкой, которая его даже в таком возрасте сводила с ума, словно двадцатилетнего мальчишку.

– Так ты армянских кровей? – удивился Калинич, пытливо всматриваясь в ее лицо, фигуру, прическу.

– Нет. Мы просто жили там. Папа военным был, долго служил в Армении. Потом его в Украину перевели. И вот теперь я здесь.

– Ясненько, – понимающе сказал Калинич.

Они молча глядели друг на друга, держась за руки. Аня заметила, что Калинич смотрит не на нее, а сквозь нее, куда-то в бесконечность. Она поняла, что хоть он и говорит ей комплименты, восхищается ею как женщиной, но думает сейчас не о ней, а о чем-то совсем ином.

– Леня, о чем ты думаешь? – спросила она напрямик.

– Не о чем, а о ком. Я думаю о Чаплие, – задумчиво ответил Калинич.

– Вот-те на! Я ему глазки строю, соблазнить пытаюсь, рассказываю о своем родном городе, а он об этом прощелыге думает. Ну и кавалер – нечего сказать! – возмутилась Аня.

– Раз повинился – это уже не прощелыга. Совесть все же заговорила, – сделал вывод Калинич.

– Ну и наивный же ты, Ленечка! Сколько тебе лет? Да совести-то как раз у него ни на копеечку! Отца родного с потрохами за грош продаст и глазом не моргнет! – возмутилась Аня.

– Как ты можешь так говорить? Ты у меня, как гоголевский Собакевич, только плохое в людях видишь. Сережа передо мной извинился, назвал меня единственным идеологом в отделе. Он был так искренне напуган моим намерением уволиться! – возразил Калинич.

– Еще бы! Он просто в штаны наложил, когда представил себе, что ты уволишься. И как ты думаешь, почему? – саркастически спросила она.