Из стали и пламени

 – Хорошо. Вы ослушались Гррахару – значит, и наказание для вас выберет она. Для всех вас, – подчеркнул он, стоило Агрею открыть рот. – А теперь живо домой.

Дважды повторять не пришлось. Едва получив разрешение, дети сорвались с места и бегом кинулись к выходу из каменной чаши.

Я проводила их взглядом, потом повернулась к Рроаку:

– Парящие – это камни в защитной стене Северных Гнезд?

Неужели здесь тоже, как в Ордене, обезличивают, даря за это ощущение единства?

– Нет, Кинара. Парящие – это наша опора и будущее.

Каждый из них бесконечно ценен. Им надо научиться доверять друг другу, быть готовыми прикрыть спину или подставить крыло. Когда-нибудь может оказаться так, что им не на кого будет рассчитывать.

– Но почему?

Рроак повернулся и посмотрел туда, где еще недавно стояли дети.

– Их мало… Всего шестнадцать, считая тех, что еще слишком малы, чтобы ходить самостоятельно. А к моменту, когда им придет час пролететь под солнцем, возможно, их будет и того меньше.

– Почему? – повторила я растерянно.

Рроак поймал мой взгляд. Секунды две или три медлил, будто решаясь, стоит ли отвечать.

– Потому что мы вымираем, Кинара.

* * *

В первое мгновение показалось, что я ослышалась. Как это – вымирают? Отцы всегда твердят, что драконово племя расплодилось, как тараканы. Что их потому и надо убивать – не только ради защиты поселений, но и чтобы сдерживать опасный рост.

– Наши дети рождаются нечасто. Сам Первопредок не дает нам завести следующего ребенка, пока первый не достигнет оборота.

А у всех это разный возраст. У Молчуна оборот случился рано. Очень рано. Обычно это происходит к одиннадцати-двенадцати годам. И не всегда к тому моменту оба родителя остаются в живых. Драконов мало, Кинара, а охотников слишком много.

– Ты поэтому решил открыть людям вашу тайну?

– Да. Надеюсь, для нас еще не все потеряно.

– Но почему вы не открылись раньше?

– Потому что предыдущий кахррар ненавидел ваше племя, как и все кахррары до него.

– А ты?

– Тоже ненавижу, – Рроак пожал плечами. – Но свой народ люблю больше.

Я нахмурилась. Вгляделась в его лицо, отметила следы усталости, которую Рроак старается не показывать; беспокойство за благополучие целого клана… Почему я не замечала этого раньше? Не видела за ненавистью других эмоций? И почему мы, охотники, не испытываем похожих? Любят ли нас праведные отцы? Думаю, да. Но скорбят ли они, когда мы умираем? Не уверена.