Бог бабочек

– Ого! – произносишь ты, столкнувшись со мной. Останавливаешься на ступеньке. От любования в твоих глазах хочется стать сахарным человечком и тихо таять.

– Привет.

– Привет… Потеряла меня уже, что ли?

Пока ты бережно, не спеша, обнимаешь меня – почти так же бережно, как в прошлом, – я замечаю что-то новое в твоём лице. Не ленивая разнеженность утра, не взвинченная бодрость дня.

Тень уже приглушённой сумрачной печали.

Скорее всего, случилось что-то мелкое – досадное или стыдное.

– Пойдём?

За порогом ты снова восклицаешь «Ого!» – и я мысленно обвожу сегодняшний день торжественным красным квадратиком. Со мной ты редко щедр на такие простодушные проявления эмоций.

Теперь – редко.

– Вот это да… Аж блестит всё! – (Разувшись, робко – точно боясь раздавить невидимого домового – ставишь берцы в ровный ряд обуви, которая ещё утром была разбросана по всей прихожей. Я киваю, сияя сдержанно-смущённым восторгом – как учёный, работу которого прилюдно расхваливают).

Осмотрев заметно опустевший подоконник, растерянно поворачиваешься ко мне. Печаль не исчезает из твоего взгляда, но к ней прибавляются ребячески-игривые искорки. Небрежно сбрасываешь форму, швыряешь куда-то носки и пробегаешься по гладкому от чистоты полу в полу-балетном, полу-фигуристском пируэте. Это выглядит так мило – и искренне; ты давно не был со мной настолько искренним (особенно когда трезв – в твоей по-господски суровой отстранённости).

– Красиво получилось! Тебе можно в балет.

– Ну, я же в школе и танцами занимался. В той куче всего, чем я тогда занимался… Я тебе не рассказывал? – (Вдруг, церемонно поклонившись, заводишь одну руку за спину, а другую протягиваешь мне. Твой взгляд становится возвышенно-серьёзным – будто у князя Болконского, столкнувшегося с юной Наташей Ростовой на балу.

Касаюсь твоей ладони, не в силах вырваться из зелёного омута глаз.

– Спасибо, monsieur. Но я не умею танцевать.

– Так я могу научить!

Ведёшь меня на пару шагов в сторону, кружишь – и ловишь, когда я, давясь смехом, чуть не теряю равновесие.