Шаги в пустоте

Пусть они и до этого дня не встречались годами, но все равно были вместе – в обрывочных воспоминаниях, похожих на солнечные пятна на стене, на старых фотографиях. И отказываться от этого архива Логов не собирался.

Юрию это тоже, видно, не давало покоя, потому что он спросил, вонзив вилку в фаршированный перец:

– А ты чего вообще в менты подался? В школе не собирался вроде.

Артур попытался отшутиться:

– В девяностых у нас было два пути – в бандиты или в менты.

– Я нашел свой, – отозвался Юрий со сдержанным достоинством, которое неожиданно рассмешило Артура.

Он уже знал, что Юрка таксует. Так себе карьера… В детстве его друг точно не об этом мечтал – его манили горы. Здесь они есть. Но разве взрослые люди меняют жизнь ради детской мечты?

– А вы чего вообще в Крым подались? – спросил Артур, чтобы уйти от расспросов о своей работе. – Корни ожили? А, Колесниченко?

– Да какие там! Мы же родились в Москве.

– Это из-за меня, – неожиданно подала голос Светлана.

Артур вопросительно приподнял брови, но она вновь умолкла, опустив глаза.

– Пашка влюбился в Свету и уговорил Юрку бросить Москву. А мы уж за ним как нитка за иголкой!

– Солнце, море, – пробормотал Юра. – В юности это кажется чертовски романтичным… Но я не жалею, теперь же вся семья тут.

Внизу брякнул затвор калитки. Артур приподнял бровь: а это кто?

– Семья, – с непонятным выражением протянула Вика. – Сто лет жить будет.

Мила фыркнула, и Юрий метнул в нее острый взгляд.

– Бабушка пришла! Вот радость-то. А мы ждем-ждем…

– Тетя Тамара? – поразился Артур. – Так она тоже здесь?

Отчество Юркиной матери он то ли забыл, то ли и не знал никогда. Вика ответила едва слышно:

– Перевезли в позапрошлом году. Шантажировала своих парней, грозилась отравиться, если не заберут к себе.

– Мама ничего не знает о Пашке, – наклонившись к нему, быстро предупредил Юра. – Не проболтайся.

– Вот же ж, – поразился Артур.

И еще больше, когда увидел тетю Тамару, загорелую до мулатского оттенка, грузную, с мешками под глазами, которые – единственные! – оставались узнаваемыми в ней. Чуть выпуклые, пронзительно-синие, как у Пашки, ничуть не выцветшие с годами, они смотрели все с тем же нескрываемым презрением к миру, какое Артур помнил с детства.