Сто полей

Что-то помнится, зимой эту историю рассказывали о Ферле Зимородке.

Рассказчик махнул рукой, словно пальцы стряхивал: жест удивленного отрицания.

– Просто тогда Марбод зарубил Ферла Зимородка и забрал его имя себе, пока не надоело.

Ванвейлену Марбод нравился: ибо был высок, строен, голубоглаз и дьявольски красив. «Притом же без него нас бы передушили, как цыплят…»

Особенно, однако, нравилось то, что прошли времена предков, и славный рыцарь охранял торговый караван, а на шее, вместо зубов убитого противника, носил яшмовое ожерелье из страны Великого Света, и каждый камень был символом, а не частью покойника.

Как-то за вечерней трапезой Ванвейлен полюбопытствовал: неужели слава, да имена убитых – единственное имущество Марбода?

Третий Опоссум вздохнул.

– Женское проклятие, – сказал он. – Два года назад его сестра опозорила род. Он убил на поединке любовника, а потом зарубил и ее саму.

Бредшо услышал и раскричался так, что его одернули:

– Слушай, это твоя сестра или сестра Кукушонка?

Хозяйский сын, однако, сказал:

– Чужестранец прав.

Марбод поступил очень плохо. Потому что тот, кто зарубит мечом женщину, оскверняет железо и отдает его во власть покойнице. Та и наколдовала перед смертью: быть этому мечу как бочке в аду, брать, да не наполняться.

Монах-шакуник слушал разговор, улыбаясь одними глазами. Для него сродство меча и адской бочки явно не требовало для подтверждения акта колдовства.

– Марбод Кукушонок, – сказал он, – был бы весьма богат, если бы не тратил все, что стяжал мечом, на судебные штрафы.

Последний вергельд за него заплатил храм: триста ишевиков за Ферла Зимородка.

– Шестьсот ишевиков, – удивился один из соседей. – Ферл был королевским конюшим. И зарубил его Марбод прямо на глазах короля.

– Шестьсот, – согласился монах. – Храм заплатил триста, и еще Марбод Кукушонок отдал одного из своих белых кречетов.

* * *

Храмовые торговцы продавали не вещи, а узоры. Люди в деревне покупали узоры на стеклянных бусах и лаковых браслетах.

Люди в замке покупали узоры на мечах, швырковых топорах, щитовых бляхах, коврах и шелковых тканях.

Ванвейлен не мог не признать, что его умозаключения об упадке ремесел и искусств по ту сторону Голубых Гор были несколько преувеличены. Никто в поместье не плел таких кружев и не ткал таких ковров. Камни торговцев-шакуников были огранены много искусней, а клинки были прочней и надежней, нежели в покинутом заморском городе.