Бандит

Телефон стоял в прихожей на старой, покрытой зеленым сукном тумбочке. На звук шагов дверь напротив телефона раскрылась, и из нее высунулась толстая растрепанная женщина преклонных лет в выцветшем байковом халате, расписанном маргаритками величиной с капустный кочан. В вырезе халата болтался камешек на дешевой цепочке.

– Валера, – сказала она, показывая глазами в сторону общей кухни, где стучал посудой давешний старичок, – ты на папу-то не серчай, рак у папы в мозгу, понимаешь, рак…

– Чего мне на него серчать, – сказал Валера, – он не прокурор.

Валера звонил долго и безуспешно: в одном месте никого не было, в другом все было занято; однажды ответили ему, что такой больше не проживает, потому как в прокуратуре ему выписали творческую командировку на сибирские лесоповалы, сроком аж на десять лет. Наконец с четвертой попытки Валерий узнал какой-то телефон, там ему дали еще один номер, по которому ему в конце концов удалось найти нужного человека.

– Сашу можно?

– Какого Сашу? – Шакурова.

– Шакуров слушает, – сказал вежливый голос в трубке.

– Это Валерий.

– Какой Валерий? – Сазан.

– Валька, ты! – раздался в трубке взрыв наигранного энтузиазма.

– А мы не ждали… Тебя что же, раньше выпустили?

– Не. От звонка до звонка.

– Валька, да ты знаешь, как я рад! Ты давно приехал?

– Только что.

– Время у тебя есть? Хочешь встретимся? Пожрем…

– Давай.

– Помнишь пельменную на углу Малаховки? Вот туда двигай. К семи. Заметано?

– Да.

– А сейчас извини, – черт, у меня тут дела.

И в трубке раздались короткие частые гудки.

Весь день Валерий бродил по городу. Деньги у него были, хотя и небольшие, – по пути он подкалымил недельку фузчиком в Архангельске; на Тишинской барахолке Валерий отоварился кожаной турецкой курткой и там же купил бабке килограмм апельсинов. В ларьке, неподалеку от дома, приобрел пузатую бутылку коньяку «Наполеон», показавшуюся ему необыкновенно дешевой.

Без пяти семь Валерий, в черной кожаной куртке и старых джинсах, извлеченных из встроенного шкафа и ничуть не обгоревших, подошел к бывшей пельменной и замер.

Пельменной не было. Старые, заляпанные окна общепитовского сооружения пропали. Вместо них на ослепительном заходящем солнце сверкали черные тонированные стекла, сиганувшие будто в московскую блеклую весну прямо с американского небоскреба. Пропал растрескавшийся асфальт у входа в подвал и жестяной навес, вместо навеса – козырек с надписью «Соловей», лихо заломленный к небу.