Бандит

– Валерий.

– Какой такой Валерий?

– Нестеренко Валерий.

Дверь отворилась, и на пороге возник сухонький старичок в неопределенного цвета халате, на который была накинута ярко-красная, как знамя Октябрьской революции, кофта. Белые волосы старичка торчали во все стороны, и в неровной бородке застряли остатки употребленной на завтрак яичницы.

– Явился? – прошипел старичок.

– Явился, – сказал Валерий.

– Мамка дома?

– Померла твоя мамка, – сказал старичок, – месяц назад померла, антифризу, говорят, выпила… У, стерва, чуть весь дом не спалила!

– А бабка где?

– А бабка на диване лежит, – сказал старичок, – вон она.

Клавдия ей из магазина кефир носит, а то померла бы твоя бабка. Тоже ее ожгло.

– Чем? Антифризом? – Да не, твоя мамка-то, напившись, кипятильник включила вместо обогревателя, а кипятильник на подушке лежал.

Валерий молча направился в глубь коридора.

– Ты хоть сапожищи-то сними, сволочь лагерная, – заорал вслед ему старичок, – выселять вас будем, выселять, гадов таких!

Валера открыл дверь комнаты.

Она действительно носила следы недавнего, хотя и не очень сильного пожара: одна стена закоптилась и подгорела, а с потолка свисали похожие на тропические лианы ошметки черных обоев и проводов. Мебели в комнате за два года поубавилось: всего-то и осталось, что черный продавленный диван да большой горшок с пережившим пожар кактусом. На правах мебели в комнате стояли три старых ящика из-под капусты, каждый из которых мог служить либо столом, либо стулом.

На диване сидела усохшая, низенькая старуха. Видимо, услышав голоса в коридоре, она попыталась подняться.

– Валера, – сказала старушка, – а Машеньки больше нет.

– Знаю, – сказал Валера.

Он осторожно уселся на один из ящиков, раздернул рюкзак и вынул оттуда буханку черного хлеба, а затем шматок сала и несколько давленых яиц, купленных, видимо, в каком-то пристанционном буфете. Затем Валерий вынул звякнувшую о застежку бутылку кефира, достал длинный, с наборной рукоятью нож и стал резать этим ножом хлеб.

– Ты сам-то как? – осторожно спросила бабка.

– Что как? Живой, нетраханый, – чего еще для счастья надо?

– Поумнел хоть?

– Поумнел, баба, так поумнел, что теперь вот разумнеть хочу.

И Валера отправил в рот громадный кусок хлеба и сала.

– Мне никто не звонил?

– Нет.

– И никто не спрашивал, когда выйдет, мол, какие дела?

– Нет.

– Ладно, – сказал Валера, поднимаясь, – пойду сам звякну.