Твоя жестокая любовь

Боль-успокоение.

Охренеть, да я философ!

– Парень, есть закурить?

– Нет.

– А если найду? – услышал привычный вопрос как из анекдота, как из бородатой шутки из девяностых.

Слабо замахнулся, и также слабо ударил торчка – тупо чтобы угомонился. Пусть приляжет, и отдохнет. Не он мне нужен. Где-то здесь был теневой клуб – единственная отдушина для таких, как я. Где можно отдаться бою, выбить из других, и из себя скопившуюся черную ярость.

Но ноги несут меня не к бойцовскому клубу, а к дому, в котором вырос – к пятиэтажке за сетчатым забором, у которого местные старушки выращивают цветы в клумбах-покрышках.

Как в бреду поднимаюсь выше, и выше, пока не останавливаюсь у знакомой квартиры, и сам не понимаю, как нажимаю на дребезжащий звонок, а из квартиры слышится не просто звон, а мелодия.

К Элизе, кажется.

Не секу в классике, но вроде, она.

Вера открыла. Не удивилась, даже… обрадовалась мне? Да, обрадовалась. Глаза вспыхнули мимолетной искрой счастья, что именно Я пришел, что…

Что за черт?

– А ты неплохо проводишь время, да, Вера? Веселишься по полной… сестренка?

Мелкий обсос, взбесивший меня самим фактом своего существования ушел, а Вера стоит, и смотрит на меня.

Просто смотрит, и мне снова мерещится в ее глазах та радость, с которой она открыла дверь.

На него она тоже так смотрела? Тоже радовалась, привечала? Позволяла себя целовать, и целовала в ответ, раздевалась перед ним – другим, и на члене скакала, наполняя комнату стонами… хватит, что за хрень?!

Мне какое дело?

– Не понимаю, почему бы мне стоило перед тобой отчитываться.

Ты в полиции нравов работаешь? И вообще, Влад, я тебя не звала.

– Это мой дом…

– Это не ТВОЙ дом, а МОЙ, ясно? – прошипела Вера, обняв себя руками за хрупкие плечи – спряталась от меня, от всего мира спряталась. – Я прекрасно знаю, что тебя выписали из квартиры, так что не смей! Не смей считать мое своим!

Жадная.

И говорит быстро, глотает согласные, задыхается почти – так сильно ненавидит меня.

А мне нравится чувствовать этот искренний вкус на кончике своего языка, и я как пьяница тянусь к ней, но замираю, не в силах коснуться пальцами ее кожи.

Замер, как дурак, ладонь в миллиметре от ее щеки, и божественно-прекрасно, дьявольски-ужасно ощущать ее жар, ее дрожь сомнений, испуга, и непонимания, непринятия, что прежней жизни не будет.

А вот я понял.

Что все, что я проклят.

И за это ненавижу Веру еще сильнее. За гребаный удар молнии прямо в сердце.