Порочные чувства

С Мишей все было ясно, я всегда знала, как и что будет: темнота спальни, кровать, десять-пятнадцать минут на близость, а затем сон.

Марат сминает мои губы, и из моих мыслей пропадает бывший. Целует не нежно, это не поцелуй влюбленного, а чистая голодная, злая похоть. Не понимаю, приятно мне, или нет, но я опьянена мужским вкусом, подчинена чужой силе, превышающей мою тысячекратно.

Марат оторвался от моих губ. Опустил меня на комод, и я очнулась от дурмана.

– Прямо здесь? – прошептала.

Губы приятно болят от поцелуя, чувствую, как они припухли.

– Марат, может, в спальню? Там кровать, и будет…

– Тихо, – он снова впился в мои губы, и я вздрогнула от раздавшегося треска ткани – белье он просто разорвал.

Варварство. И снова страх пробрал – с кем я связалась? По зубам ли он мне?

– Нежная девочка, – мужчина дотронулся до моих приоткрытых губ, провел большим пальцем по нижней. – Так любишь поцелуи. И все равно дрожишь…

– Растерялась, – пробормотала.

Я дико смущена. Марат снова, как было в кабинете, полностью одет, а я в одном бюстгальтере, с раздвинутыми перед ним ногами. Раскрыта полностью.

Нет, лучше не думать об этом, иначе он больше не придет, поняв, какая я трусиха и ледышка. Нужно быть смелее, развязнее. Мужчины, кажется, любят, чтобы в постели была шлюха, а не зажатая скромница.

Марат достал из кармана презерватив, потянулся к ширинке, и я решилась:

– Помочь надеть? – протянула ладонь, чтобы забрать у него презерватив.

– Потом поиграем, – Марат надорвал упаковку, и начал раскатывать презерватив по стволу. – Наденешь. Своим ртом. А сейчас помолчи, девочка.

– Алика, – упрямо поправила.

Марат шире раздвинул мои ноги, вклинился между них.

– Алика, – выдохнул он, глядя мне прямо в глаза.

Нажал головкой члена на клитор, медленно провел им до входа, и снова к клитору. Ударил, и я ахнула – тело разряд тока прошил, многовольтный, непонятный для меня.

А затем Марат вошел в меня.

Было чувство свободного падения в пропасть.

Марат нетерпелив, заведен до предела. Притянул меня ближе, я сижу на самом краешке комода, а он долбится в меня. И комод долбится об стену. И все эти звуки – стук дерева об стену, влажные шлепки наших тел, хриплое, сбивчивое дыхание – они должны смущать меня.

Но не смущают, а рождают нечто.