Солнечный луч. Между сердцем и мечтой

 – Да я просто отказываюсь понимать, как дворец и служба герцогине могут быть настолько милей отчего дома и близких людей, чтобы вот так вот изводить себя. Это нечестно и несправедливо! И обидно, – добавила родительница и отвернулась.

– Мне не нравилось служить герцогине, – ответила я без всяких эмоций.

– Тогда отчего же вы третий день убиваетесь? Неужели из-за того, что… да я даже говорить этого не хочу! – матушка всплеснула руками. – То, что я поняла из услышанного… это ужасно и неприемлемо, а значит, и не стоит переживать, что вы не стали той, кем не стали.

– И ею я тоже не хотела быть, – сказала я.

– И хвала Богам! – воскликнула баронесса. – Но объясните же нам тогда, Шанни, отчего вы так страдаете, если и служба была вам не в радость, и фавориткой вы не собирались становиться? Почему терзаете себя?

– Фавориткой я быть хотела, – ответила я и отложила на пень недоеденный кусок булки.

– Да вы же только что сказали…

– Фаворитка – не значит та, кого вы подразумеваете, – ответила я и протяжно вздохнула, не желая вести этого разговора.

Однако продолжила свою мысль: – Граф Дренг – фаворит, но это не означает, что между ним и государем есть то, о чем вы думаете, матушка.

– Но зачем?!

На меня смотрели все, включая лакеев, любопытство которых оказалось сильнее выучки.

– Мне это было нужно, – произнесла я и покривилась: – Теперь уж не будет.

И пока мне не продолжили задавать вопросы, направилась к лошадям, привязанным неподалеку.

– Не понимаю, – услышала я матушкин голос.

– Оставьте ее, Эли, – негромко произнес отец. – Раз начала открываться, значит, однажды доскажет всё, о чем сейчас умолчала. Или вы желаете довести дочь до истерики, а нашу семью до скандала? Мы говорили с вами: терпение и еще раз терпение.

– Да, ваша милость, – проворчала баронесса, но на этом допрос прекратила.

В обратную сторону мы ехали и вовсе молча. Никто не спешил завести хотя бы краткой беседы или высказать о том, что солнце скрылось, и, кажется, скоро начнется, дождь.

Отец ехал рядом со мной, будто не желая оставлять меня в полном одиночестве, матушка с Амберли отстали. Настроение у всех было подавленным и мрачным, небо, всё более хмурившееся над нашими головами, казалось, поддалось всеобщему унынию.

Оживились мои родные уже ближе к дому, когда обнаружили перед воротами нашего особняка экипаж.

– Кто бы это мог быть? – изумился батюшка. – Вроде бы не его сиятельство.