Солнечный луч. Между сердцем и мечтой

Прислуга успела оповестить хозяев, и наверху послышались торопливые шаги, а спустя мгновение и голос матушки, еще даже не показавшейся нам:

– Боги! Мое милое, мое дорогое, мое обожаемое дитя! Наконец-то вы изволили вспомнить о ваших несчастных родителях! Наконец-то ваше сердце сжалилось и привело вас домой! Моя маленькая девочка!

– Теперь-то я уж точно знаю, кто наделил вас неудержимым нравом, – шепнул мне дядюшка. – Зря я грешил на нашу бабушку.

– О-о, – с восторженным подвыванием старшая баронесса Тенерис-Доло объявилась пред наши очи.

Она на миг замерла на верхней ступеньке последнего лестничного пролета, заломила руки, а после простерла их и кинулась вниз, живо напомнив мне какого-нибудь коршуна, летящего на бедного цыпленка. – Мое дитя! – воскликнула матушка, прижав меня к сердцу. – Доброго дня, ваше сиятельство, – между делом поздоровалась ее милость с главой рода своего супруга.

– И вам доброго дня, Элиен, – невозмутимо ответил граф с легким поклоном.

Но матушка уже не слушала. Она отстранилась, так и не выпустив меня из рук, затем развернула к себе спиной, опять повернула лицом и горестно воскликнула:

– Что они с вами сделали, дитя мое?

– Что? – дружно полюбопытствовали мы с дядюшкой.

– Они сделали вас взрослой! – воскликнула совершенно непоследовательная баронесса. Помнится, она требовала от меня взросления, теперь же была им возмущена.

– Упрек весьма странный, – заметил граф.

– Ах, ваше сиятельство, – отмахнулась моя родительница, – простите меня, но я безумно скучала по своему ребенку, по моей маленькой девочке, а теперь, после долгой разлуки, я обнаружила, что она и вправду повзрослела.

Это печально и восхитительно в равных долях, – и она снова прижала меня к себе.

И пока мы с матушкой обнимались, дядюшка промычал нечто невразумительное себе под нос и отошел от нас. Заложив за спину руки, он прошелся по холлу и спросил:

– Где же мой братец? Его нет дома?

– Он дома, ваше сиятельство, – послышался голос отца, и я вынырнула из объятий родительницы, впрочем, была быстро возвращена обратно и перестала вырываться.

Барон Тенерис приблизился к графу, они пожали руки, и батюшка развернулся ко мне.

– Уступите мне дочь, дорогая, – велел он матушке, и меня наконец отпустили, но с явной неохотой.

Отец был более сдержан, однако глаза его светились затаенной радостью и теплотой. Это было приятно. Он взял меня за плечи, притянул к себе и поцеловал в щеку, как маленькую, а не в лоб согласно этикету.